Я снова выглянул наружу, держа левую руку наготове. На этот раз я мысленно приказал пламени выпустить горсть огненных шаров, прежде чем пригнулся назад. Я не видел, куда они упали, но криков больше не слышал. У меня были смешанные чувства по этому поводу - я был рад, что не стал убийцей, но и умирать мне не хотелось.

Я поменял руки и стороны - все же я больше правша - наклонился и послал еще один заряд в сторону охранника, который находился в другом конце комнаты и стрелял в моих друзей. Я увидел, что он попал в цель, и успел спрятаться за мраморную губку для пуль.

Моя колонна снова начала содрогаться, когда внимание охранников вернулось ко мне, как к злой силе. Мне стало почти жаль их. Возможно, я внезапно смог стрелять огненными шарами из своих рук, но это даже не начало сокращать разрыв в смертоносности между мной и Орионом. Я был приманкой, а не Охотником.

Краем глаза я увидел, как крупный нефилим одним плавным движением перепрыгнул через стол. Его винтовка, в которой, видимо, закончились патроны, осталась лежать на столе.Рукоять меча выглядывала из-за правого плеча, но он не обнажал его даже сейчас.

Выражение его лица было спокойным, не отражая ни следа страха или гнева. Но в его черных глазах плясало что-то первобытное. Глаза хищника, который наконец-то ничего не скрывает.

В мгновение ока я понял, в чем дело. Если я отвлекал внимание, то не мог терять время на разглядывание. Я должен был продолжать пиротехнику, дав ему время подойти к ним поближе и, возможно, захватить у кого-то из охранников еще один пистолет. Ладно, подумал я, пришло время посмотреть, на что действительно способны эти волшебные руки.

Я снова наклонился к стрелкам, вытянув их. На этот раз я дал своему огненному пассажиру новую команду: сжечь все.

Пламя вырвалось из моих рук, и на этот раз мне показалось, что аура вокруг них немного уменьшилась. Вместо горящих шаров из моих рук вылетел один-единственный столб огня. Три фута в длину и по меньшей мере фут в ширину, и он горел раскаленным добела жаром, который я почувствовал, когда он отлетел от меня.

Столб метнулся к колонне, стоявшей напротив меня в холле, и врезался в нее. Но это был огонь, обладающий чем-то вроде собственного разума, он просто расступился и растекся по мрамору, как пара злобных змей, охотящихся за добычей. Вслед за ним остались черные ожоги. Вдалеке я услышал еще один крик ужаса.

Почувствовав себя немного смелее, я вышел из-за колонны и метнул еще одно копье в охранника. На этот раз пламя вокруг моих рук определенно уменьшилось. Болт ударился о пол и заскользил по нему, поджигая мебель и оставляя за собой еще больше выжженного мрамора, как следы от сгоревших покрышек.

Слева от меня, оперевшись на колонну, стоял охранник и смотрел в дуло винтовки, направленной в мою сторону. Я крутанулся, взывая при этом к своему внутреннему огню. Огненный столб вырвался из моих рук подобно волне, когда я повернулся, его пламя жаждало поглотить все на своем пути.

На меня накатил прилив усталости, как будто я только что пробежал три марафона подряд, а затем участвовал в велогонке "Тур де Франс", причем без применения стимулирующих препаратов. Огонь вокруг моих рук погас, как задутая свеча. Мир начал погружаться в черноту, сначала по углам, медленно распространяясь к центру, как мешок на завязках, закрывающийся над миром. Мраморный пол был прохладным и освежающим, когда я рухнул на него щекой. Мне нужно было немного вздремнуть, если все не против, чтобы меня немного не убивали.

Глава 22

Головная боль – слова, используемые для объяснения идеи наличия боли внутри вашей головы. Описание, которое было так прискорбно неадекватно тому, что я чувствовал. Это все равно что пытаться использовать слово "кашель" для описания черной болезни легких. Мне не было больно. Я был болью.

Мои глаза сами собой открылись, и это действие показалось мне невероятным актом насилия. Цемент для сна ослабил свою герметичную хватку на моих веках с такой же готовностью, с какой двухлетний ребенок отпускает болтающуюся пару блестящих сережек. Свет проник в радужки, невероятно усиливая боль, которую я испытывал. За мгновение до того, как меня ослепил мой старый друг солнце, я заметил, что лежу в своей собственной постели.

Я попытался открыть рот, но мои губы были словно запечатаны в вакуум. Я был сухим, обезвоженным, как форель, которая провела день на полу каноэ какого-то деревенщины. Я издал стон и начал подниматься из позы эмбриона, в которой свернулся калачиком. Мышцы моей спины и ног свело судорогой в резком протесте. Я издал еще один стон боли, когда мое тело воспротивилось приказам двигаться. Наверное, это наказание за то, что не ходил регулярно в спортзал до того, как моя жизнь превратилась в боевик. И, судя по моему ограниченному опыту, дальше будет только хуже. День после первой тренировки всегда худший по болезненности.