Я вздохнула. Маленькие городки и их ебучее сарафанное радио. Ну да, вообще-то, когда я вернулась из больницы позавчера ночью, ты валялся в отключке на диване. И я только порадовалась этому, потому что мне на хрен не всрались расспросы о том, почему я вся в кровище. Я слишком хорошо знала: ты либо поведешь себя как мудак, либо начнешь строить из себя заботливого папочку — смотря сколько в тебя влито. И ни та, ни другая реакция мне были не нужны. Моменты, когда он бывал вот таким, почти нормальным и настоящим, случались настолько редко, что ценились на вес золота. И я давно усвоила, что рассчитывать на них нельзя.

— Я просто не хотела тебя пугать, — соврала я. — Я не пострадала, только лоб немного поцарапала. Авария не по моей вине, так что у меня никаких проблем.

— Всё равно могла бы сказать, — буркнул он, но как-то без особой уверенности. Словно сам понимал, каким непредсказуемым бывает. Да чёрт, он сто процентов это знал, хотя от этого было только тяжелее.

Если ты, блядь, знаешь, каким бываешь мудаком, почему нельзя просто перестать им быть?

— Проехали, — пробормотала я в ответ и еще пару минут усердно раскладывала продукты по местам. — Ты собираешься куда-то? Я думала приготовить ужин на двоих.

Он посмотрел на меня с таким сомнением, что я не удержалась от ухмылки.

— Ладно, я купила то, что надо просто разогреть, — поправилась я. — Но это всё равно лучше, чем тухлая курица с заправки, угадала?

— Было бы неплохо, Энджел. А пива еще взяла?

Подавив укол тревоги внутри, я указала на пакет на краю столешницы:

— Только упаковку из шести банок. Я сегодня оплатила все счета, бабки почти на нуле.

Сплошной пиздёж. У меня в багажнике лежал целый ящик, но заносить его в дом я не собиралась. Сейчас всё шло мирно. Если он уговорит шесть банок, это никак особо не скажется, разве что сделает его чуть мягче. Но если я притащу весь ящик, к концу ночи он нажрётся в говно и станет агрессивной тварью.

Я научилась выдавать ему бухло дозированно. Конечно, я паршивая дочь, раз сама подсовываю ему пойло и потакаю его алкоголизму. Но если кто-то захочет предъявить мне за это — милости прошу, поживите с ним недельку и прочувствуйте всё на своей шкуре.

Он поплелся в гостиную, прихватив свои шесть банок, пока я заканчивала разгребать пакеты. На инструкции к замороженной лазанье было написано, что её надо запекать полчаса, так что я засунула её в духовку и решила хоть немного отмыть посуду в раковине. Посудомойка сдохла уже сто лет назад, и обычно кто-то из нас сдавался и мыл посуду вручную только тогда, когда заканчивались либо чистые тарелки, либо свободное место на столе.

Мыльный стакан выскользнул из моей руки и разлетелся на миллион осколков о кухонную плитку.

— Ты там в порядке? — крикнул отец из гостиной.

— Да! — отозвалась я, садясь на корточки и глядя, как крупные осколки медленно затихают в лужицах мыльной пены.

Меня передернуло от внезапно нахлынувшего воспоминания десятилетней давности. Я тогда несла свою тарелку из кухни к столу и выронила её ровно на этом самом месте. Тарелка тогда раскололась ровно на три идеальных куска, а еда, красная фасоль с рисом, разлетелась по всему полу.

Я не помнила, что было дальше, да и, честно говоря, на хрен мне это было не нужно. Следующий кусок воспоминаний — я сижу, забившись в угол возле холодильника, из пореза на руке хлещет кровь, а отец пытается вырвать осколок разбитой тарелки из рук матери, пока та истошно орет на меня, материт на чем свет стоит и воет о своей конченой жизни…

Мои пальцы коснулись шрама на трицепсе. Спустя десять лет я его почти не чувствовала. Сделав дрожащий вдох, я принялась собирать крупные осколки стекла. Выбросив их в ведро, я отыскала метлу и вымела остатки, а заодно прошлась по всей кухне. Да, мамаша у меня была ебанутой на всю голову, но, по крайней мере, при ней дом не превращался в такой свинарник.

Наклонившись, чтобы вытащить ведро для швабры из кладовки, я замерла, уставившись на тонкий треугольный осколок стекла, торчащий из моей голени. Он был небольшим — может, около трети сантиметра в ширину у основания, и наружу торчал где-то дюйм. Я сглотнула, а затем выдернула его и тут же охренела, увидев, что еще полдюйма этой херни сидело глубоко в моей ноге. Но мне всё равно не было больно. И крови не было. Ну, по крайней мере, нормальной крови, к которой я привыкла. Густая темная капля медленно выкатилась из пореза — казалось, её выдавила наружу скорее сила тяжести, чем что-либо еще.

Сделав прерывистый вдох, я швырнула стекло в мусорку, а затем прижала пальцы к шее, пытаясь нащупать пульс.

«У меня его нет!» — мысленно завыла я, как раз в тот момент, когда почувствовала слабый толчок. Замерев и не дыша, я держала пальцы на шее и мысленно считала. Раз-и, два-и…

Вена под моими пальцами дернулась. Через две секунды — еще раз. Я опустила руку, чувствуя, как от липкой тревоги сводит внутренности. Ладно, значит, один удар сердца каждые две секунды. Я никогда не была сильна в математике, но даже моего умишка хватило, чтобы посчитать: мой пульс — около тридцати ударов в минуту. А я уже достаточно терлась среди медиков, чтобы знать: тридцать в минуту — это, блядь, ни разу не здоровый показатель. И при этом у меня не кружилась голова, не темнело в глазах. Я просто… хотела жрать.