Она уже двигалась вперед, влекомая к нему, как мотылек к пламени. — Это было не просто жучиные ядохимикаты. — Она пролистала страницы. — Больше никто не знает, как это сделать.

— Пока что, — сухо произнес Кадра.

Она полуусмехнулась.

— Верно. Кто-нибудь обязательно откроет ее снова. Люди слишком предприимчивы, чтобы не сделать этого.

— Огромная сила. — Он просто наблюдал за ней. — На двух страницах.

Боги, какое искушение. Если она введет его себе, это уничтожит ее руки, но препарат останется мощным преимуществом. — Мы могли бы изменить облик этой земли без злой богини. Перекроить ее должным образом. Заставить каждого Магистра и Претора ползать на коленях.

Губы Кадры изогнулись.

— Заманчивая перспектива.

Он с ленивой элегантностью прислонился к косяку двери. Лишь темная интенсивность в его глазах выдавала понимание того, как много это для нее значит. То, что она всё еще жаждет собственной силы, которую никто никогда не умалит и не спишет на заслуги Кадры. Он не станет останавливать ее, какими бы ни были последствия. В сердцах каждого из них жил надломленный деспот, стремящийся поставить свою печать на этом мире, чтобы уберечь других от той же боли, что перенесли они сами.

Но эмоционально изуродованный тиран всё равно оставался тираном. Раны Далвии заставили ее ступить на уродливые, усеянные шипами тропы, которые обагрили ее руки скорбью и кровью, породив непредвиденные последствия вроде мертвецов в Арсамее.

Прямо сейчас причинение боли невинным казалось Сарай противным самой ее природе. Но обладая абсолютной, ничем не сдерживаемой властью, она отчетливо видела нисходящий склон решений, которые привели бы ее именно туда. Поначалу они не казались бы сложными, проистекая из желания отомстить и защитить, но со временем они будут нарастать как снежный ком, даваться всё легче и легче, пока однажды она не посмотрит в зеркало, подобно Ночео и Далвии, и больше не узнает ту, кем стала, — разрывающую мир на части ради исцеления собственных ран и давно потерявшую из виду тех, кто в нем живет.

Я не могу.

Несмотря на всю свою беспомощность, она слишком дорожила тем, кем стала теперь, чтобы поступить так. Она любила Кадру больше жизни, чтобы обрекать его на это. Сделав глубокий вдох, она скомкала пергамент и направилась к камину.

Жар защипал ей глаза. Она подняла дрожащую руку над очагом и бросила внутрь первый скомканный комок пергамента. Ее дыхание перехватило, когда он вспыхнул пламенем.

Она жадно глотнула воздуха и разжала кулак. Пергамент сначала прилип к ее ладони, удерживаемый потом и кровью, прежде чем гравитация не вытянула его на свободу. Он упал в медленные секунды, золотясь по мере приближения к свету костра, а затем вспыхнув ярко-огненно-желтым, когда коснулся огня снопом искр. На секунду надпись на нем стала четче. Последнее явление, последнее искушение силы, заключенной в этих строчках, пока оно зависло на краю пропасти между существованием и уничтожением. Затем пламя проглотило его целиком.

Легкость разлилась в ее груди, пока она смотрела, как он сгорает дотла. Она повернулась и бросилась прямо в объятия выглядевшего обеспокоенным Кадры, крепко обняв его.

— Я в порядке, — прошептала она ему в шею. — Я в порядке, Кадра.

Приподняв ее к себе, он на мягкое, полное обожания мгновение поцеловал ее. В его глазах таился целый мир гордости.

Она вздохнула, прижавшись к нему, совершенно лишившись сил.

— Боги, будто сапог только что сняли с моей шеи.

Его глаза сузились.

— Чей?

— Мой собственный, — с горькой усмешкой произнесла она. — И все же это был прекрасный сон, правда? Ты и я, наводящие на всех страх?

Он обхватил ее лицо ладонями.

— Я всегда буду вести войну вместе с тобой. Если бы ты оставила ее записи, я бы поджег весь мир, если бы он пошел против тебя. — Его голос звучал свирепо. — Я принадлежал тебе с самого первого мгновения, как увидел.

С любовью во взгляде она смотрела на него снизу вверх.

— Но этот кризис подошел к концу, и я должен спросить, пока нас не настигла новая угроза. — Голос, который она так горячо любила, был хриплым. Он сделал движение, чтобы отступить, но она не позволила ему опуститься на колени, прижимая к себе, пока он гладил ее по щеке. — Позволь мне связать мои годы с твоими. Я не могу подарить тебе тихую жизнь, и, возможно, никогда не стану хорошим человеком. Но я отдам тебе всё, что я есть, и всё, чем стану.