Чтобы покаяться, чтобы заслужить спасение с такими глазами, как у нас, путь был тихим и одиноким.

Течки мы переносили в одиночестве и в полной мере, в своих комнатах, эта боль была платой за тот риск, которым мы обременяли общество.

Я не знала, верю ли я в спасение — учения никогда не казались мне близкими или реальными, как некоторым другим омегам. Но развращение, о котором они учили, опасность, которую мы представляли… это меня пугало.

Я боялась стать причиной чьего-то падения.

Это проклятие было ядом, который я никогда не смогу изгнать, но оно было моим, и я не хотела делать его чьим-то еще.

Хотя омег в Монастыре не держали под строгим замком, меня, как и других, они спасли на раннем этапе, и во взрослой жизни я мало что знала кроме этого. Мне было тринадцать, когда меня нашли в доме матери с золотистыми глазами, о которых я не знала, что они — грех. Все было просто: если омега получала инъекцию Института в течение года после появления запаха, ее глаза не становились золотистыми.

Это, как я узнала слишком поздно, было связано не только с защитой общества от альф-одиночек, которых рожали эти омеги и которые могли быть жестокими и опасными. Это также давало омегам, которые были дисбалансом и хаосом для силы альф, путь к чистоте.

Я узнала об этом лишь позже, но моя мать состояла в радикальной группе, которую общество считало террористами; они укрывали всех своих детей, у которых появлялся запах, и не рассказывали им об инъекции, пока не становилось слишком поздно.

Монастырь упорно трудился, чтобы забрать каждого найденного таким образом ребенка, дабы их не отправляли в безжалостную систему в городах, которая никогда не даст им пути к спасению или безопасности.

Альфа ничего не говорил, пока мы шли, и я пыталась успокоить свои нервы.

Естественно, мое тело, ноющее от многолетних расплат, отреагировало на него. По шее пополз жар, пульс участился, инстинкты подбивали меня придвинуться ближе. Кроме того, в белье скапливалась влага, но я изо всех сил старалась этого не замечать.

Ничто из этого он не контролировал, и он потратил свое время, чтобы сопроводить меня. Я не могла отплатить ему за это неуважением.

Я предположила, что он был молодым альфой без стаи, так как его запах ничем не скрывался. Альфы без стаи не могли совпасть запахами с омегой, но те, кто состоял в стае, обычно предпочитали использовать полные блокаторы запахов, поскольку они ни за что не захотели бы рисковать совпадением с развращенной.

Конечно, в то время как другие члены общины приглушали свои запахи, наши должны были быть полностью подавлены, как мой прямо сейчас.

Наконец я услышала приближающийся тихий гул разговоров. Ветерок ударил мне в лицо, когда мы вышли в колоннаду, соединяющую дом Сестер со зданием для богослужений.

Я подавила улыбку, с нетерпением ожидая погружения в это море запахов. Услышать сплетни и разговоры людей, которые жили такой странной и отличной от моей жизнью. Жизнью, которой у меня никогда не будет.

Я была рада, что по пути он заговорил с несколькими людьми. Я слышала пару вопросов о его решении привести меня, на которые он отвечал со смирением.

— Я случайно услышал, как сестра Джозефин говорила, что на прошлой неделе им не хватило сопровождающих, — сказал он. — Каждый из нас должен иметь возможность услышать слово.

Кажется, кто-то похлопал его по плечу.

— Блаженны те, кто находит время для грешников! — отозвался другой голос. — Люк, из тебя выйдет отличный вожак стаи.

Я замерла, осмысливая это.

Люк?

Община была большой, но я пробыла здесь так много лет, что знала достаточно о тех, кто часто посещал службы.

Был только один Люк — Люк Андерсон, — и я никогда не думала, что он найдет время, чтобы отвести одну из нас на Службу.

Он был сыном из стаи Андерсон, которую возглавлял один из наших Верховных Жрецов.

Когда он ввел нас на службу, мы поднялись по ступенькам и прошли назад. Мне было немного грустно от этого, так как я не оказалась в самой гуще событий, но я не собиралась быть неблагодарной за то, что нахожусь здесь.

Он первым шагнул к скамье, садясь с краю ряда, что было необычно. Чаще всего меня пропускали первой, чтобы мне было легче найти место, но, возможно, он просто не привык к такому.

Я заколебалась, пытаясь сообразить, как лучше пройти мимо него. Скамьи стояли не так уж далеко друг от друга, и я не хотела проявлять неуважение.

Я решила повернуться к нему лицом и попытаться протиснуться. Мое сердце екнуло, когда я почувствовала, как его рука скользнула по моему бедру поверх платья — конечно, чтобы помочь мне сориентироваться, — но никто никогда раньше не прикасался ко мне подобным образом. Это так сбило меня с толку, что я промахнулась на последнем шаге, моя нога зацепилась за его, и я чуть не упала. Мои руки резко выбросились вперед: одна нащупала спинку скамьи, другая — его руку.

Я поняла свою ошибку в тот же миг, как совершила ее.