Это была рука без перчатки.

Я не прикасалась к альфам — никогда, — но меня учили, что произойдет, если я это сделаю. И действительно, я почувствовала резкий прилив отчаянной потребности — она становилась хуже с каждой течкой, которую я переживала. Это было настолько ошеломляюще, что из моей груди чуть не вырвался скулеж. Мне удалось свести его к писку, мгновенно перенеся хватку на скамью и усаживаясь рядом с ним.

О нет.

Почувствует ли он то же, что и я?

Мои щеки горели, и в груди зародилась паника. Служба вот-вот должна была начаться, а я только что вызвала у него огромный всплеск похоти. Поймет ли он? Или мое незваное возбуждение останется подавленным блокаторами? Он не пошевелился рядом со мной, но его запах изменился на нечто иное.

Опасное… или… желающее…?

Я закусила губу, сжав платье на коленях в кулаки.

— М-мне так жаль, — прошептала я.

Нам никогда не полагалось заговаривать первыми, как только мы покидали свою комнату, но я не знала, что еще сделать.

Он ничего не сказал, и я сглотнула, сгорбившись.

Его запах все еще был… другим, словно обугленным по краям, как будто он пытался сдерживать себя.

Я едва заметила, как началась проповедь, время ускользало в странной панике.

Расскажет ли он Сестрам?

Меня накажут — и это могло быть что угодно, от дополнительных обязанностей до вызова в кабинет Главной Сестры Матильды. Но запретят ли они мне когда-нибудь возвращаться сюда снова?

Может, мне стоит попросить, чтобы в будущем меня приводила только Сестра?

Но из-за этого я могу показаться непригодной для контакта с альфами, а выбор Избранной стаей альф был моим единственным шансом на что-то новое.

О боже…

Если он им расскажет, это наверняка повлияет на мои шансы…

Я хотела, чтобы меня выбрала Избранная стая. Как только омегу выбирают, считается, что она отбыла свое наказание за принадлежность к золотой стае, и признается спасенной.

Одни только течки были такими болезненными — я хотела, чтобы моей платы было достаточно.

Когда этого будет достаточно?

Слезы обожгли мои глаза, и я попыталась сморгнуть их под повязкой.

Эгоистка…

Упрекнула я себя.

Выступающий впереди, должно быть, уже почти заканчивал, а Люк рядом со мной все еще был напряжен.

Все это время я беспокоилась о себе — в то время как он дал мне возможность быть здесь, а я все испортила. Я превратила то, что должно быть святым, в нечто порочное.

Остаток церемонии я провела в оцепенелом страхе, не слыша ни слова из проповеди.

Наконец он встал, и мы пошли обратно сквозь толпу. Он ни с кем не заговорил, отчего мои нервы натянулись. Резкая грань его запаха теперь немного притупилась, и я все еще могла уловить его только потому, что обращала на это внимание, но я сомневаюсь, что он хотел рисковать тем, что кто-то еще это поймет.

Я испортила ему проповедь, смутила его, и теперь он не мог ни с кем заговорить.

Все потому, что я не была осторожна.

Наконец я услышала знакомый тихий шелест открывающейся двери моей комнаты.

Он шагнул внутрь вместе со мной.

Я с облегчением выдохнула, вдохнув едва уловимый запах своей комнаты. Это было не самое настоящее гнездо, так как эти инстинкты приходилось тщательно контролировать, чтобы они не свели нас с ума, но в ней были легчайшие следы, делавшие ее моей. Легкий оттенок бархатной розы и какао, словно слившийся с камнем.

Он высвободил свою руку из моей, и я обернулась, но он все еще был достаточно близко, чтобы я чувствовала жар его тела. Я сделала один шаг назад, прежде чем замереть.

— Мне жаль, — снова прошептала я. — Я была неосторожна.

Повисло молчание.

Я поступила неправильно?

Его запах снова становился резче?

Что происходило? Я не думала, что делаю что-то не так прямо сейчас.

— Ты должна молиться о прощении, — его голос горячим дыханием обжег мое ухо, заставив меня вздрогнуть.

— Прямо… сейчас? — спросила я.

Возможно, он хотел убедиться, что я это сделаю?

Может быть, это помогло бы ему отпустить то разочарование, которое я ему причинила.

Молчание казалось звенящим «да», и мне пришлось ухватиться за его рукав, чтобы удержать равновесие, когда я опускалась на колени, так как я не могла снять повязку, пока он не уйдет.

Мой разум лихорадочно пытался придумать покаянную молитву, но даже когда я нашла ее, мне так и не удалось ее произнести.

Тишина звенела в ушах, мир превратился лишь в череду движений и звуков. В какой-то момент я услышала звук молнии, но я почти ничего не осознавала.

Повязка упала, хватка Люка сдвинула ее, и мои глаза были крепко зажмурены от ужаса.

Движения вокруг меня замедлились.

Все закончилось, подумала я.

Но это было неправильно. Мое сердце слишком быстро билось в груди, и все, что я знала, — это то, что мне страшно. Я хотела плакать.