— Я просто хочу знать, кто была эта девушка. Мне нужна её личность, чтобы у меня был шанс найти её убийцу. Назовите мне её, и я уйду, не поднимая шума. Вы меня больше никогда не увидите. Хотя мне это и противно, но вы останетесь свободной женщиной.

Она бросила на него гневный взгляд.

— Думаете, вы меня запугаете? Вы совершенно сошли с ума. Мне не в чем себя винить, я ничего не знала о отвратительных поступках своего мужа. Что вы теперь собираетесь делать? Ударить меня? Давайте. Мне плевать.

Она вытянула лицо к нему и дышала, как буйвол. Вик понял, что мог бы устроить ей избиение, о котором она запомнит всю жизнь, но она бы не дрогнула. У него было десять секунд, чтобы принять решение. У него ещё была возможность уйти; в отделении, несомненно, поднимется шум, когда узнают, что он приходил сюда, но, по крайней мере… Нет, это не вариант. Уйти — значит признать её победу. Это значит оставить Меропу в ничто. Поэтому он прижал её щеку к столу и надел наручники, застегнув руки за спиной. Она поморщилась от боли, когда он затянул петли.

— Я вас забираю.

— Вы об этом пожалеете, клянусь, вы об этом пожалеете.

Он схватил её за руку, вышел и с громким хлопком захлопнул за собой дверь. Он быстро затолкнул её на заднее сиденье своей машины, пристегнул ремень безопасности, пристально оглядываясь по сторонам. Вокруг ни души. Не задержавшись, он тронулся с места под потоком оскорблений Мари-Поль Курвье. Всё произошло так быстро. Что он, чёрт возьми, натворил?

— Говори, — сказал он, поглядывая в центральное зеркало заднего вида. — Говори, пока не стало слишком поздно.

Она уставилась на него, не шелохнувшись. Охваченный глухой яростью, Вик направился в Валанс вместо Гренобля. Женщина осознала, что на самом деле происходит, когда они объехали город и выехали в сельскую местность, которую она хорошо знала. Тогда она снова заволновалась, и на этот раз гнев сменился страхом.

— Что вы, черт возьми, делаете…? Но что вы делаете…?

Вик не ответил, сосредоточившись на вождении. Через десять минут машина свернула на узкую дорожку и подъехала к дому Туло. Полицейский припарковался у фасада и вышел из машины. На расстоянии сотен метров вокруг не было ни души. Он вытащил Мари-Поль Курвье из салона. Она пыталась ухватиться за всё, что только могла. В какой-то момент она так сильно сопротивлялась, что она ударила его головой в нос. От удара у Вика мгновенно навернулись слезы, но он всё равно оттащил её в подвал, прижимая руку к её рту, чтобы она не закричала.

Внизу, сняв с неё наручники, он так сильно толкнул её в дальний угол камеры, что она ударилась о стену и упала. Он остался в дверном проёме, возвышаясь над ней.

— Вот, думаю, теперь твоя очередь сыграть роль похищённой. Ты же понимаешь, что за это меня могут посадить, так что теперь это дело только между нами. Никто не знает об орациллине, и никто никогда не узнает, если ты скажешь мне, кто была эта девчонка. Это сделка на условиях.

— Идите на хрен!

Вик зажал нос и обнаружил, что у него течёт кровь.

— Хорошо. Я закрою эту гребаную дверь и буду ждать прямо за ней два часа. Если ты не назовёшь мне имя, я уйду и оставлю тебя здесь умирать.

— Вы не оставите меня умирать. Вы не посмеете.

— Это ещё посмотрим…

Он закрыл дверь и повернул ручку замка, погрузив комнату в темноту. Четыре секунды спустя он услышал удары по створке и крики ярости. Через несколько минут крики стихли. Вик сел там, прислонившись спиной к перегородке, прижав платок к носу, но женщина не сдалась, потому что была из того дерева, которое выдерживает самые суровые испытания. Спустя два бесконечных часа он встал.

— Пойду я. Выкладывай, черт возьми!

Ничего. Он отодвинул мебель от камеры и развернулся, оставив её в темноте. Он услышал, как она в последний раз закричала. Чтобы набраться смелости уйти, он подумал о Меропе.

Снаружи отдаленные деревенские колокола звонили весёлой мелодией. Возможно, там отмечали одну из первых весенних свадеб. Под эти звуки Вик вскочил в машину и рванул прочь на полной скорости.

30

Мальчик сжимал руку отца крепче, чем обычно. Погода была приятной для конца апрельского дня: солнечные лучи озаряли молодые листья на деревьях. Под дуновением легкого ветерка на серых камнях танцевали мимолетные узоры.

— Еще далеко, папа?

— Нет, мой малыш, — ответил Вадим. — Это сразу за поворотом, вон там.

Вадим впервые привел его на кладбище, и взгляд Томаса блуждал от одной аллеи к другой, с любопытством впиваясь во всё вокруг. Могилы выстраивались в ряд, словно молчаливые стражи: одни были украшены свежими цветами, другие — давно забыты. Он никогда не мог себе представить, что смерть может напоминать такой сад.

Наконец они остановились перед светлым, почти белым камнем. Томас отпустил руку отца и осторожно подошёл ближе. Там было выгравировано имя его матери золотыми буквами, сверкающими в свете. - Элизабет Лагранж, 1980–2016.

— Как она нас видит? — спросил мальчик.

— Она видит тебя, когда ты думаешь о ней. Не своими глазами, а всей той любовью, которую она оставила в тебе. Понимаешь?