Из всех расставаний в моей жизни было только одно более болезненное. Но так было нужно, так и должно было быть. О, Кассандра, где бы ты ни была, пойми: путь, по которому я шел с момента нашего расставания, был ради нас всех. То, что я сделал, я сделал для тебя, для них, для всего человечества. О путешествии, которое привело меня обратно на Колхиду, я ничего не скажу, потому что нет слов, чтобы описать это, и никто мне не поверит. Даже ты.

Но это сделано. Это свершилось.

Я думал, что никогда больше не увижу тебя.

Возможно, я и не увижу... но я искал тебя, дорогая дочь, в дни и годы после моего возвращения.

Мне так много нужно тебе сказать, так много того, что ты — и только ты — поймешь.

Но если я никогда не найду тебя. Если мы никогда больше не поговорим... знай: твой отец любит тебя, и твоя мать любит тебя, и я так горжусь той женщиной, которой ты стала. Я молюсь, чтобы ты была здорова, чтобы ты была сильной, чтобы ты... поняла.

Я недолго пробуду на Колхиде. Моя история почти закончена, и когда она будет закончена, мы оставим эти страницы в королевском архиве — в моем архиве, в некотором смысле — и уйдем. Запись о моей борьбе, моем правлении... и о себе. Когда я оставил тебя на «Демиурге», то думал, что меня ждет только смерть. Думал, что моя задача выполнена. Теперь я знаю, что этого никогда не произойдет.

Я достаточно долго играл роль схоласта.

И если нам повезет, то, возможно, пройдет совсем немного времени, прежде чем эти страницы будут найдены, и мы с тобой, возможно, встретимся снова. А пока... есть концовки, дочь моя, и это наша...

Ты помнишь это так же отчетливо, как я, Анарьян? «Аскалон» ждал, стоя в центре того огромного трюма... Ты верила, что мы вместе поднимемся на борт и последуем за черными кораблями и дануанцами в изгнание и ночь. Ты ушла вперед, чтобы помочь Эдуарду с последними сборами и приготовлениями. Селену — без твоего ведома — я отправил на шаттл, который ждал, чтобы отвезти нас обоих на «Бурю», на Тенбу, к нашей судьбе.

Так что мы остались одни. Могли побыть наедине.

Огромные двери трюма были открыты, и в них заглядывали горящие звезды. Ты чувствовала их, как я их чувствовал? Как множество пылающих глаз, горящих вдали?

Ты чувствуешь их сейчас?

Ты наверняка слышала, как я приближался, мои сапоги звенели на полу того огромного помещения. Я видел, как ты появилась на верхней площадке трапа, спускаясь из тени, держа руку на поручне. Я так часто думал, как сильно ты похожа на свою мать. В те последние мгновения ты была похожа на саму себя. Я часто задавался вопросом, почему ты отказалась от новой руки. Сначала я думал, что это безумие. Я твой отец. Мне хотелось, чтобы ты была целой, исцеленной... Мне никогда не хотелось причинять тебе боль. Мне хотелось, чтобы тебе никогда не причиняли боли. Но эта боль - твоя, и ты носишь ее с гордостью. Поэтому ты отбросила свою мандию, не так ли? Тогда я думал, что это знак того, что ты отказалась от той части себя, которая всегда значила для тебя так много: твоего джаддианского наследия.

Теперь я понимаю.

Она скрывала твою боль, этот знак чести... триумфа, который ты будешь носить, пока Абсолют не смоет всю боль... Выбрал бы я то же самое на твоем месте? Я был на твоем месте, но у меня не было выбора. Сагара вернул мне украденную руку, прежде чем я смог возразить им обоим. Такова была воля Абсолюта. Если бы у меня был выбор, я бы, думаю, принял его, а не нес с гордостью.

Гордость.

Ты лучше меня, я думаю. Надеюсь. Это все, на что может надеяться отец. Чтобы его дети были — стали — лучше него. Вот почему я сражался, дорогая дочь, почему я сделал... все, что сделал.

Для тебя.

Вот почему я должен был тогда покинуть тебя.

Чтобы освободить тебя и других.

«Где Селена?» Простой вопрос. Нет простого ответа.

«Она не придет», — ответил я и остановился в десяти шагах от подножия трапа.

Я видел, как изменилась твоя осанка. Твоя рука соскользнула с поручня, твое лицо, которое раньше сияло, как маяк, стало непроницаемым и замкнутым. Как же я ненавидел это. То, что я сделал тогда. Когда твой голос вернулся, он был напряжен, как струна фортепиано, и столь же резким. «Куда она направилась, Абба?»

«На Тенбу, на «Бурю», — сообщил я.

Ты прищурилась и отвернулась, повернувшись рукой с мечом. «Ты отправляешь меня прочь».

Что я мог ответить? Как я мог заставить тебя понять? Пробиться сквозь твою броню, твой щит? Должен ли я признать это? Отрицать это? Сказать "да" или "нет"?

«После всего», — произнесла ты резким, надломленным голосом. «После всего? Ты снова это делаешь».

«Нет», — ответил я и почувствовал, как лед треснул под моими ногами. Я видел, как твое лицо потемнело, и выпрямился, заговорив с большей силой. «Нет. Нет, Анарьян...»

«Не называй меня Анарьян, Абба!» — прорычала ты.

«Мне нужна твоя помощь!» — почти крикнул я, и мой голос разнесся эхом в этом гулком месте. «Нам нужно работать — тебе и мне — если мы хотим победить».