На лоджии над воротами дворца появились солдаты, державшие императорскую флабеллу. За ними шли монахи в черном и алом, с коронами из капающего воска на головах, сделанными из множества зажженных свечей. И вот она появилась — последней из всех — женщина, бледная и обнаженная, как сама Ушара, ее черные волосы, заплетенные в косу, почти волочились по плиточному полу.
«Оракул, о Оракул!»
«Говори!»
Кассандра подняла руки, и левая сияла черным, как ее глаза. Какие бы слова она ни произнесла, они были потеряны, заглушенные экстазом толпы, и когда она закончила говорить, то отошла в сторону и преклонила колени, когда на лоджии появилась фигура, более могущественная и ужасная, чем она. Его кожа была бледной, волосы длинными и темными, как вечер, а лицо мне знакомо, как мое собственное...
Я увидел себя, стоящего обнаженным с Кассандрой на лоджии.
Это был Миуданар.
Так и будет.
Annûm ibasshi. Ты потерпишь неудачу.
Oi noan trian. Пади.
Ты не сможешь это остановить. Им ипамис аган ти.
Im trian ge agan ti. Ты никогда не сможешь это остановить.
Даже смертью.
Oi noan faphen. Oi noan faphen.
Так… Oi noan faphen.
Annûm lū ibasshi. Oi noan faphen.
Oi noan faphen. —должно—
Yū pen er wennen. Annûm lū ibasshi.
—быть
Yū pen er wennen.
Yū pen er wennen.
Yū pen er wennen . . .
Ее слова были ядом, капающим в мою душу.
Его слова . . . в их устах. Это было больше, чем я мог вынести, больше, чем я мог выдержать.
Они оба выжили, сговорившись заманить меня в ловушку этого кошмара.
Если они не могли убить меня, они бы заперли меня здесь на всю вечность, чтобы я жил и умирал, и жил снова, пойманный в бесконечный круговорот, потому что они знали, что Абсолют не позволит мне умереть. Они хотели, чтобы я страдал, хотели моего отчаяния.
Видение растворилось, пока не остались только Кассандра и мое другое я: Ушара и Миуданар, стоящие обнаженные надо мной, спускающиеся вниз. Вокруг все стало темно.
Но я почувствовал, как лед треснул у меня под ногами. Было ли это видение? Сон наяву? Непрожитая жизнь? Ветвь времени, нереальная, неосуществленная, воплощенная в реальность богами, которым я бросил вызов?
Одной рукой я вытащил клинок, другой схватил телеграф. У меня не осталось надежды. Только вызов. Только вера.
«Я не остановлюсь», — произнес я и вызвал свой меч. «Это не конец».
Воздух вокруг меня раскололся, само пространство внезапно озарилось, и я понял, что моя молитва услышана. «Создатель Пустоты» выстрелил еще раз.
Наблюдатели сразу же почувствовали опасность, и паутина, которую они соткали, разорвалась. Я стоял перед ними один на льду Дхаран-Туна под черным дневным светом, а над головой — далеко-далеко — сработало орудие, которое могло их погубить.
Я вовремя отскочил, и мои ноги погрузились в воды вечности. Мир изменился, и я стоял — все еще на Дхаран-Туне — над кратером, по краю которого вращались спирали ускорителя частиц. Я знал, что прошел несколько сотен миль за один шаг, что далеко отсюда на поверхности корабля-мира только что образовался новый кратер.
Я услышал рев, похожий на звон колоколов, и появилась Ушара, возникнув из небытия. Она бросилась на меня, раскинув руки в стороны. Я развернулся, чтобы встретить ее, а рукоять моего меча искрилась, лезвие шипело, как будто его гасили, словно пламя свечи. Она упала на меня, как чудовище огромного веса. Наблюдатель опустилась на меня, как паук, ее бесчисленные руки прижимали каждую частичку меня к земле.
Я тщетно сопротивлялся, перемещаясь во времени, переходя из состояния в состояние, отчаянно ища спасения, которого не было. Я почувствовал, как зашипели печати на моей броне, когда они были раздавлены. Зрение потемнело, когда энтоптики умерли. Мне не хватало воздуха, и костюм пытался герметизироваться. В ушах звенел сигнал тревоги.
Но курок все еще был в моей руке.
Она, должно быть, догадалась о моем намерении, поняла, в чем заключалась опасность. Я не мог пошевелить рукой! Ее вес давил на меня, вся ее сверхъестественная сила. Я был прижат, как борец к ковру, и лед под мной треснул. Только мой костюм спасал меня, но он быстро терял свою эффективность. Я кричал — каждый из меня кричал — каждая итерация, каждый потенциал, через каждое колебание бесконечного настоящего. Потребовались все мы, чтобы пошевелить руку, мою руку. Чтобы противостоять весу и воле бога, который раздавил бы меня, как насекомое, которым я был.
Я почувствовал, как выскочило плечо из сустава, как рвались волокна, как тогда, над воротами Дхар-Иагона, и старая рана вернулась. Я закричал, но этого было достаточно. Моя рука двинулась, большой палец пошевелился. Моя агония засияла белым светом, ярче любого солнца, ярче выстрела из «Создателя Пустоты».
Но этого было достаточно.
Мои пальцы сомкнулись на пульте у моего бока, большой палец нажал на переключатель, который послал сигнал — быстрее света — через пустоту к кораблю и оружию, которые ждали его, и в тот момент, когда я нажал эту кнопку, она почувствовала опасность.