«Что ты знаешь о fravashi, Адриан?» — спросил Олорин.

«О душе?»

«Нет, нет, нет». Олорин махнул рукой. «Фраваши — это не душа, это распространенная имперская ошибка». Он поднял палец и указал на небо. «Это дух, та часть духа, которая всегда остается с Богом, даже когда мы приходим в этот мир».

«Ты знаешь, что я не верю...»

«Мне все равно, во что ты веришь», — перебил Каим-Олорин. «Я говорю тебе то, что знаю наверняка, мм? Твой дух выбрал это. Для тебя. Для самого себя. Бог выбрал для тебя цель, и ты принял ее. Ты дал ему клятву. «Я здесь, — сказал ты. — Я пойду». Я знаю это, потому что ты здесь. Потому что, если бы ты отказался, он бы тебя не послал. Именно Темный говорит о том, что нужно отказаться от призыва, служить только себе. Я знаю тебя всю твою жизнь. Ты бы не отказался».

«Ты думаешь, что мы существуем до нашего рождения?» — спросил я.

«Разве Бог не Ya Abadah, Ya Abi-anjam?» — спросил он, цитируя два имени древнего божества.

Без начала, без конца.

«Разве он не вечен?» — продолжил Олорин. «Разве он не знает каждую секунду времени до начала времени? Разве он не знает, кто ответит «да», а кто «нет»? Разве ты не существовал в его уме еще до того, как очнулся в резервуаре своего отца?»

Разбей яйцо...

Голос шептал глубоко в моей душе, воспоминание о том невозможном дне, о том времени в конце времени.

Мистики и маги, теологи и глупцы - все они пытались примирить эти две вещи с самого зарождения человеческой мысли: что бог может быть всеведущим, а человек по-прежнему свободен в выборе. Я знал ответ, не так ли? Я, который видел, как просторы времени расстилаются передо мной, как одеяло, как ковер, приветствующий завоевателя в доме. Видеть все - значит видеть не только то, что произойдет, но и то, чего не произойдет. Сколько раз я приходил к этой колыбели? Сколько раз я мог разбить яйцо? Он видел их все, знал их все и все равно выбрал меня, зная, что я могу потерпеть неудачу. Потому что, хотя и могло быть бесконечное множество выборов, эти выборы все же были ограничены моей волей. Я мог бы подойти к этой колыбели десять триллионов раз и ни разу не пощадить божественное дитя в яйце.

Но меня выбрали для этой роли, потому что он знал, что я не разобью его.

«Это не совсем так», — сказал я, не глядя на него. «Но я понимаю, к чему ты клонишь».

Была ли какая-то разница между духом, существовавшим до зачатия тела, и мыслью, существующей в уме Абсолюта? Бог Олорина не был Абсолютом, но он был идеей, подобной Абсолюту, его образом, маленькой иконой, созданной человеческими руками по подобию того, кто есть. Возможно, Абсолют явил себя Заратустре давным-давно, так же как он явил себя Богу-Императору в лице Скрытого.

Наконец я посмотрел на Олорина. Он был так близок к истине, но не постиг ее. Тем не менее, его вера привела его близко к цели. Достаточно близко, чтобы мы могли идти вместе, стоять бок о бок, как братья.

«Я...» Мои пальцы коснулись предмета на поясе, нашли там что-то, о чем я забыл. Отстегнув его, я сказал: «У меня есть кое-что для тебя». Я протянул руку, пальцы сразу онемели от... чего? Не от страха.

От печали?

От стыда?

Олорин посмотрел на то, что я ему предложил. Его меч. Ее мастерство было честным и чистым, рукоять обернута кожей такого красного цвета, что казалась почти черной, набалдашник и фурнитура из посеребренного металла, с единственным углублением для пальца на эмиттере возле отверстия, откуда выскакивал зарождающийся клинок. Его тяжесть была как проклятие, как будто тяжелый камень висел на веревках, обмотанных вокруг моего запястья. Тем не менее, я протянул его ему, чтобы он взял.

«Madha esna ta?» — спросил он, перейдя на свой родной язык.

«Ты дал мне это, чтобы заключить мир. Я потерпел неудачу». Я продолжал настойчиво протягивать руку. «Возьми его».

«Ты сказал, что потерял его», — удивился он. «Что Дораяика забрал его».

«Я вернул его».

«Madha?» Олорин отступил. «Как? Когда?»

«Это неважно», — ответил я и, подумав о Лориане, добавил: «Я расскажу тебе в другой раз».

Я представил, как глаза собеседника сузились от любопытства. Он мог быть моим другом, но Каим-Олорин все же был князем Джадда и змеем в человеческом обличье. «В другой раз», — сказал он и, подняв руку, принудил мою опуститься. «Это был подарок, mi sadji».

Я возразил: «Нет никакого мира. Не с Наблюдателями».

“Владыка Мудрости не заключает мира с Ариманом. Он уничтожает его», — назидательно ответил Каим-Олорин и положил руку мне на плечо. «Я дал тебе меч, не так ли?» Его рука опустилась, и он отвернулся, глядя на крепость под бесцветным небом. «Я знал, что до этого может дойти, хотя и не представлял, как это может случиться...» Ветер развевал его плащ с павлиньими перьями. «Когда человек так долго живет с верой, чтобы она подтвердилась...»