Пока они путешествовали, экипаж каждого судна Тавроси находился в состоянии, подобном фуге, в котором они были погружены в резервуары, подключенные к сети через узлы у основания шеи каждого демархиста. Позже я наблюдал, как эти корабли выполняли маневры, которые привели бы к гибели любой обычный экипаж. Находясь в безопасности в своих резервуарах и дыша кислородной жидкостью, тавроси были эффективно защищены от ускорений и изменений вектора, которые убили бы экипаж любого имперского корабля. Они были такими маленькими — как комары по сравнению с необъятными кораблями-мирами сьельсинов — но прокладывали кровавый путь разрушения с помощью своих пилотов. Их основным оружием были, казалось бы, малокалиберные массовые ускорители, рельсовые пушки, подобные тем, что носил старина Квентин Шарп, только большего размера. Они стреляли вольфрамовыми снарядами с полым сердечником размером с апельсин, в каждом из которых находилось ядро антилития с кончик большого пальца человека. Абляционная внешняя оболочка была предназначена для проникновения антиматерии через десятки футов твердой породы. Антивещество должно было уничтожить все, что находилось под землей.

Ни один из них не был достаточно большим, чтобы пробить космический корабль сьельсинов одним выстрелом — топливные резервуары, естественно, находились глубоко внутри каменных судов, — но они могли разрушить наземные установки, вывести из строя двигатели... что и делали.

Раненый я, бегая по коридорам своего собственного корабля, преследуемый своими же людьми и беженцами, которых мы спасали, рискуя, ничего об этом не знал.

Целые луны раскололись, когда оружие Мерикании пробило их тайные сердца, их обломки разлетелись по орбитам того обреченного мира. Дану умерла в тот день, несмотря на усилия Эдуарда — его протесты. Единственными выжившими были те, кого взяли на борт моего корабля — из опасности в опасность — или те, кто оказался в руках сьельсинов. Дхаран-Тун побывал там и ушел, несомненно, унеся с собой десятки, сотни тысяч мужчин и женщин.

Но полоса разрушений, которую мы проложили в тот день, надолго запомнилась врагу — должна была запомниться надолго. На самом деле это был всего лишь пролог, предвкушение грядущего пожара.

Мы добрались до трамвайной платформы всего через несколько минут после Кассандры и детей, Холден нервно дергался, поводя копьем по сторонам. Боль в боку усиливалась, настолько, что я сам подумывал об использовании распылителя.

Воспоминание о разрушающемся лице Дораяики — о божественном существе, смотрящем на меня — преследовало меня на каждом шагу. Не пройдет много времени, прежде чем чудовище вновь обретет полную силу, прежде чем Дораяика достигнет полного божественного могущества, которого так жаждал.

Где твой бог, родич? Слова Пророка были как шип, как коготь в моем сердце. Почему он не спасает тебя?

Я знал ответ.

Потому что он послал меня. Я был его избранником, его орудием. Но что я был по сравнению с Наблюдателями? Я — комар, и даже меньше комара, по сравнению с Ушарой, с Миуданаром, с любым из их сородичей.

Парамеция. Микроб.

Но разве микроб не может убить даже самого могущественного из драконов?

Эта мысль утешила меня, и я воспрянул духом, увидев свою дочь, ожидающей на трамвайной остановке под одной из высокогрудых кариатид, поддерживающих надземную рельсу, с детьми, собравшимися вокруг нее.

«Что случилось?» — встревоженно спросила Кассандра, заметив обожженное лицо Холдена.

«Надо было надеть шлем», — ответил центурион. «Где трамвай?»

«Уже едет», — ответила она, указывая на индикаторную лампу на верхушке черного металлического столба. «Секция закрыта. Никто не выйдет».

Я опустился на скамейку, пристроенную вдоль одной из стен. Трудно было представить «Демиург» как место, предназначенное для жизни людей, представить, что кто-то когда-то сидел на этой скамейке, что кто-то был предназначен сидеть здесь.

Кассандра повернулась ко мне, сдвинув брови. «Ты в порядке?»

Я улыбнулся ей. «Мне больно, дочка, — ответил я, — но я мог бы спросить то же самое у тебя».

Она отвела глаза. Она не была ранена, разве что в душе. Каким бы ужасным ни было для меня убийство Талин, я знал, что для нее этот ужас носил иной характер — вдвойне ужасный, потому что она отомстила за него, а месть — лишь слабое утешение для того, кто ее получает, потому что мститель должен жить в согласии с самим собой.

С самой собой.

«Я не хотел для тебя такой жизни», — произнес я.

Она напряглась, зеленые глаза сузились. «Это не ты решаешь».

«Нет», — вздохнул я. «Не я».

«Это неправильно», — сказала Кассандра. «Неправильно, что он так нас им оставляет. Если Тихий действительно так могущественен, он должен сам их уничтожить. Зачем эти игры?»