Он послал его, наделил его силами, превосходящими все, чем может обладать существо столь ничтожное. Это существо пошло по прямому пути, по узкому пути за пределами времени, двигалось так же, как и мы. Он видел то же, что и мы.

Он покачал головой — я покачал головой. «Не лезь в мои мысли, чудовище».

Я почувствовал, как пальцы Наблюдателя ослабили хватку вокруг моего сердца. Слишком поздно.

Я почувствовал его страх.

Наблюдатель боялся.

Осознание этого заставило меня содрогнуться от ужаса. Страх перед Тихим — только он может напугать такое ужасное существо, как чудовище в сердце Дораяики. Страх перед самим собой. Но я не мог убить его, во всяком случае, мечом. Мне и не нужно было. Я сделал то, зачем пришел. Я изгнал Пророка и его бога с Дану. Я спас Кассандру и подготовил все для финальной битвы.

Больше нечего было делать.

«Видишь?» — спросил я. «Он боится, Дораяика, боится. Твой бог боится».

Из тела одержимого существа, стоящего на коленях у моих ног, раздался жалобный, хриплый звук. Осмелюсь ли я ударить его? Оно ударило светящейся рукой по черному каменному полу, плечи его задрожали.

Оно смеялось.

Rakayu sajarate . . .

Hoxmarh ti ge.

Это не страх...

Я отступил, напуганный звуком этого голоса. Он не был похож на человеческий: отчасти это был голос сьельсина, отчасти — монстра из-за пределов времени.

Следующие слова прозвучали из уст Дораяики, едва слышно и с придыханием. «Это ненависть».

Затем оно двинулось, расплываясь, растекаясь по всей реальности, так что показалось тенью, скользящей по бледным каменным стенам этого нечестивейшего из залов.

Я отступил, мелькая клинком, когда текучее чудовище устремилось ко мне через все пути времени. Атака за атакой, удар за ударом, удар за ударом.

Тогда я понял. Оно играло со мной, они играли со мной. Миуданар, возможно, был слаб от долгих тысячелетий одиночества и страданий, но он был чистой силой, чистой волей, чистой злобой — без истинной формы или сущности.

Я был червем.

Тем не менее, я держался, отражая удар за ударом. Но знал, что это конец. Я не мог победить Наблюдателя и его умирающую армию, как микроорганизм не может разрушить гору. Наблюдатель был — в буквальном смысле — силой природы, богом.

Я был — и остаюсь — всего лишь человеком.

Я едва увидел удар, который сразил меня, едва почувствовал лезвие, пока струящийся клинок не вонзился мне в живот. Какая-то периферийная часть моей силы, думаю, отклонила лезвие на ангстрем, так что удар, который должен был сразить меня в третий и, возможно, последний раз, лишь пронзил мой бок. Я рефлекторно схватил руку своего потенциального убийцы, почувствовал под пальцами светящуюся плоть, похожую на живой кристалл.

Лицо Дораяики было в нескольких дюймах от моего. Я встретился взглядом с его глазами — всеми тремя, черными-пречерными с красными ободками огня. Именно черный цвет действительно напугал меня. Было легко думать о Пророке как о пешке, жертве в этой игре богов и монстров, посреднике в этой войне во всем пространстве и времени. Я хотел спасти его, искупить его и всех его сородичей. Но когда я посмотрел в его пустые глаза, я увидел нечто гораздо худшее, чем чистая злоба Наблюдателя.

Я не увидел ничего.

Этот взгляд — эти глаза — были пустыми и безжалостными, как пространство между солнцами.

Дораяика хотел этого, хотел этого все бессолнечные дни своей жизни.

Он не был жертвой, не был пешкой.

Он хотел того, чего хотел его бог.

Он хотел Смерти.

Его сверкающие пальцы отпустили рукоять, торчащую из моего бока. Я сжал оружие — мое оружие — так крепко, что лезвие погасло.

Iagga ti-caihanar ba-okarin...

Сказал Дораяика.

Иди к своему богу.

Dababshum nillak.

Marerra o-tajun oyumn yelneto ji.

Скажи ему, что мы идем.

Горячая кровь стекала по моему боку, дымясь в морозном воздухе. Я почувствовал, как подкладка костюма сжимается, пытаясь остановить кровотечение. Но удар Дораяики пронзил мою печень, мои внутренности. Я умру, и медленно. Мучительно. Ужасно. Я споткнулся, отступил на полшага.

Эта сверкающая рука потянулась, чтобы схватить меня за горло.

Я сделал еще один шаг, почувствовал снег под ногами, увидел капли крови, окрашивающие белый цвет.

Мир задрожал, небо снова заполнилось огнем.

Я снова был на Дану, за тысячу световых лет отсюда.

Я опустился на колени, сжимая в руках незажженные клинки, прижал левую руку к боку.

Мой корабль ждал меня, и там, на его трапе, в окружении людей и ирчтани... стояла моя дочь.

Живая.

ГЛАВА 33 ЭНЕРГУМЕНЫ

Однажды, когда я томился в паровых туннелях под Ведатарадом, мне удалось наколдовать и закрыть рану на боку. Как я это сделал, для меня осталось загадкой. У меня больше не получилось повторить этот подвиг, никогда не удалось исцелить себя снова... но я также никогда раньше не поднимался в то высшее царство, не пересекал световые годы одним шагом.