Ее предложение было очевидным. Она поддержала бы меня, позволила бы мне занять место Дораяики. Человечество будет жить, возьмет на себя мантию Сьельсинов, мантию Энар, мантию умерших Вайарту и будет править до самого конца времен. И я буду жить вечно, и таким образом избегу суда Единого. У нее не было ни любви к Миуданару, ни родства с ним.

Мне нужно было только взять ее за руку, принять ее обещание, и она избавила бы меня от этого места, от моих страданий. Вместе мы убили бы Дораяику и его демона-бога и правили бы вечно. Все Сьельсины были бы уничтожены. С помощью «Демиурга» я бы завоевал слабеющую империю и взял Селену в жены. Наш брак завоевал бы мне любовь и преданность великих домов, но это был бы обман. Ушара была бы моей невестой и матерью моих детей.

Я видел ее протянутую руку краем глаза, как будто она просто стояла вне поля зрения.

Arpa ozian ol...

...od tol im nodan amsa.

Возьми мою руку, и все это будет твоим.

Все это произошло за время, необходимое Дораяике, чтобы в третий и последний раз топнуть ногой.

«Junne!» — прорычал он, скривив губы в ухмылке, уверенный в своей победе.

Я заморгал, глядя на это, на руку Ушары — очевидно, невидимую — слева от меня. Мне оставалось только схватить ее, выбрать ее и уничтожить Дораяику. Но я знал, что ее обещания пусты, знал, что ее гарантии ложные. Разве она не сделает со мной то же, что Миуданар сделал с Пророком? Разве я не умру мучительной смертью, задолго до того, как ее обещания сбудутся?

Есть другой способ. Голос, который прошептал мне тогда, мог принадлежать кому угодно. Моя рука крепче сжала рукоять меча. Пусть все закончится...

Я мог бы покончить с собой. Несомненно, я воскрес бы снова, спасенный, как уже дважды был спасен Всевышним. Я посмотрел на Ушару. На Дораяику.

Где было Тихий?

Где был мой бог?

Я не слышал его; музыка Наблюдателей — звон отчаяния — звучала слишком громко в моих ушах.

Пусть это закончится. Пусть все закончится.

Мне оставалось только повернуть запястье.

Не останется ничего. Ни боли. Ни... сопротивления.

Я бы сбежал от них обоих, сбежал бы от Дану совсем.

Но что-то удержало меня.

Сейчас я не могу сказать, что это было, почему я выдержал. Возможно, я боялся испытать веру Тихого ко мне, злоупотребить его добротой.

Где твой бог, родич?

Возможно, это был просто страх.

«Junne!»

Вниз!

Вниз!

Вниз!

Слова Пророка соединились со словами его бога, зазвенели, как колокола, в глубине моего сознания, смешавшись со словами Ушары, и оба — все трое — кричали, кричали, кричали... их шум заглушал всю остальную музыку.

Отдайся мне!

Atrah amiran de ol! Сдавайся.

Сдавайся!

Arpa ozian ol

Torzu farsa! Junne!

Встань! Встань! Junne!

Biah farsa! Junne!

Преклони колени или умри!

Gasvva ija wemma!

Kimis ū tamât.

Ol zir amsa!

…будет твоим!

Muqut ana libbi da’ummim sha ihakkûka.

Atrah amiran de ol!

. . . de ol! Пади в тьму, которая ждет тебя!

. . . de ol!

. . . ко мне!

Единственное слово вырвалось из моего горла, крик, какого я не издавал с того черного дня на Перфугиуме, и, все еще плача, я поднялся, нанося удар клинком по руке Ушары, нанося удар сквозь время, чтобы она не смогла ускользнуть от меня. Ни одна человеческая рука, ни один человеческий меч не могли коснуться этой безплотной плоти. Ни один простой человек не смог бы — даже за десять тысяч жизней — ранить эту светящуюся форму. Но мой меч смог. Мой меч вонзился в нечестивую плоть, которая вовсе не была плотью, и она сразу исчезла, черная фигура исчезла.

У меня был шанс.

Она оставила меня умирать, бросила на милость Миуданара.

Мой крик все еще звучал у меня в ушах.

Кассандра!

Я не умру, не остановлюсь... пока не отомщу за нее.

Клинок Дораяики опустился, падая как Белый Меч. Я схватил Пророка за запястье свободной рукой. Мне потребовалось все мое зрение, вся моя воля, чтобы удержать эту нечеловеческую руку. Наши глаза встретились. В этих двух черных озерах я увидел своего врага, обоих своих врагов. Я увидел Сириани Дораяику, Бледного Короля сьельсинов, Пророка этой нечестивой расы — ученого, правителя, Бича Земли.

И я увидел Наблюдателя, Мечтателя, полумертвое божественное существо, покровителя Сьельсинов, многорукого змея, который призвал Элу через звезды и сделал его великим. Я увидел его ненависть, его злобу — и его боль.

То, что он увидел во мне, заставило его моргнуть.

В этот момент я ударил головой по нависающему лицу Пророка. Почувствовал, как это лицо разлетелось вдребезги, увидел, как кости и хрустальная плоть падают, как стекло из разбитого окна.

То, что смотрело на меня из разбитого черепа Дораяики, было... Я не могу это описать. Это было одновременно ужасом и красотой.