Мы проходим через пропускной пункт, и я оборачиваюсь, больше не видя лица того мужчины, так как он продолжает стоять на коленях, зато вижу остальных людей. Их... неприязнь в совокупности со страхом.

Мы минуем тяжёлые металлические ворота, однако внутрь самого здания пока не заходим.

Оказывается, тут находится ещё одна огромная территория, больше напоминающая закрытую площадь, со всех сторон окружённую высоким бетоном и несколькими рядами наблюдательных вышек.

Повсюду ходят люди. Одни торопятся, прижимая к груди папки с документами. Другие стоят небольшими группами и что-то обсуждают. Между ними размеренно передвигаются вооружённые охранники, внимательно наблюдая за происходящим. И тут в небе тоже летают камеры.

Но все это меркнет на фоне бетонных столбов, расположенных практически посередине, которые выбиваются из общей картины. Они частично разрушены и смотрятся здесь неуместно или, наоборот, так, будто появились ещё задолго до самого здания и всего остального.

Между самими столбами в нескольких футах над землей висит человек. Руки разведены в стороны и подняты выше плеч, удерживаемые толстыми цепями, глубоко впивающимися в запястья. Ноги тоже соединены тяжёлым железом между собой. Голова бессильно опущена на грудь, а длинные тёмные волосы почти полностью закрывают лицо, позволяя увидеть лишь бледные, потрескавшиеся губы.

Он совсем худой. Отсюда заметно, как отчётливо проступают рёбра. На нём только рваные темные штаны. Вся грудь покрыта старыми и свежими полосами, кровоподтёками и длинными рубцами, некоторые из которых ещё выглядят влажными.

Я не понимаю… он жив? Или…

Люди проходят мимо него так, словно ничего необычного перед ними нет.

Никто не останавливается.

Какая-то женщина проходит буквально в нескольких шагах, даже не поворачивая головы. Следом двое мужчин продолжают обсуждать бумаги, совершенно не обращая внимания на человека, висящего на цепях.

Его не видят?

Я никогда прежде не видела подобного. Ни в Резидиуме, ни в других зонах, где была.

- Пап...? - сильнее сжимаю его пальцы.

Отец сразу понимает, на что именно я смотрю. Прослеживает направление моего взгляда и кривит губы от раздражения.

- Здесь очень любят подобные… представления, - произносит негромко, и мне кажется, что последние слова предназначаются скорее самому себе. - Семнадцатая зона живет еще частично прошлым, когда такое было отчасти популярно и у других зон. Они полагают, что публичное унижение работает лучше любого закона.

Я снова перевожу взгляд на прикованного парня. Не пойму, поднимается ли его грудь или нет?

- Кто это...? - тихо спрашиваю я. - Почему он… висит?

- Скорее всего, один из рабочих или чей-нибудь сын, - я цепляюсь за последнее слово и вдруг понимаю, что это молодой парень лет семнадцати или старше, более точный возраст определить не могу, - которому не повезло оказаться слишком гордым. - Похоже, подобное у папы вызывает искреннее отвращение. - Здесь считают, что если человек позволил себе проявить неуважение к вышестоящему, отказался выполнить приказ, заговорил слишком громко или просто оказался не в том месте и не в то время, его полезно... - секундная запинка, - показать остальным. Чтобы каждый проходящий видел последствия, а страх, как правило, живет дольше памяти.

Я непонимающе смотрю сначала на папу, потом снова на парня.

- Но… его же могут убить…

- Могут, - ответ звучит предельно ровно. - Иногда именно этого и добиваются. Иногда снимают раньше. Всё зависит от того, насколько долго окружающим нужно помнить чужую ошибку.

- И… никто ничего не делает?

- Делают, Дэлия. Разве ты не видишь? - я отрицательно качаю головой. - Проходят мимо.

Фраза что-то цепляет во мне, заставляя нахмуриться и ещё раз убедиться в этом.

Все эти люди и правда... им все равно. Для них это, видимо, стало нормой.

Что я чувст