Она отмахивается от моих слов, а затем удаляется, не удостоив меня еще одним взглядом и направляясь в сторону женщин, которые ее бросили.

Ее предположение оказывается верным; после недолгих поисков я нахожу короля в одной из небольших подсобных комнат, примыкающих к главной кухне.

Он не следит за работой слуг — он один, и сам замешивает что-то. Он стоит за металлическим столом, его руки бережно работают с куском теста, отщипывая кусочки и придавая им форму. Неподалеку остывает противень с уже готовой выпечкой. Воздух теплый, наполненный аппетитным, маслянисто-сладким ароматом.

Он настолько поглощен своим занятием, что, кажется, даже не замечает меня, поэтому я замираю в дверном проеме на мгновение, наблюдая, как он заканчивает подготовку следующей партии для выпечки.

Я впервые вижу его по-настоящему расслабленным. Возможно, дело в мягком освещении, или в пятнышке муки на щеке, или в чуть съехавших набок очках, или в том, как его парадные верхние одежды — тяжелый расшитый камзол, золотой венец — небрежно брошены на стоящий рядом стул, оставив его в простой льняной рубашке, которая даже не заправлена.

Как ни странно, этот более небрежный вид делает его еще более устрашающим. Словно я только что натолкнулась на волка без стаи — в одиночку он опаснее, непредсказуемее без сковывающих его придворных ритуалов.

Я все еще пытаюсь решить, как лучше подступиться, когда его глаза на секунду поднимаются на меня.

— Принеси мне парочку вон тех, ладно? — говорит он, указывая на миску с какими-то цитрусовыми на ближайшей полке.

Осторожно я выполняю его просьбу.

Когда я кладу их на стол перед ним, его взгляд задерживается на цепочке синяков, поднимающихся по моему предплечью. Похоже, он собирается прокомментировать их.

Прежде чем он успевает это сделать, я опускаю рукав рубашки. Однако скрыть следы на шее и лице невозможно, поэтому я заговариваю первой, пока он не принялся разглядывать их слишком пристально. — Даже несмотря на весь тот хаос, с которым ваш город боролся на этой неделе, вы все еще считаете, что праздничный пир необходим?

Он берет один из фруктов и начинает снимать с него цедру. Пахнет отдаленно апельсином, но куда более сочным и ярким, чем всё, что у нас когда-либо было дома.

— Ты же знаешь, как я люблю хорошую… как ты выразилась вчера вечером? Расточительную, гедонистическую вечеринку.

Я прикусываю язык, не желая пока возвращаться к нашей вчерашней встрече. Вместо этого я молча отмечаю методичность, с которой он счищает кожуру с цитруса, аккуратно отмеренные ингредиенты, выстроенные по обе стороны от него, и идеальные полумесяцы выпечки, которые он уже успел сотворить.

— Похоже, вы знаете, что делаете, — замечаю я.

— Удивлена?

— Я бы не ожидала от короля столь приземленных навыков. Зачем утруждаться? У вас есть слуги, которые могут приготовить для вас всё, что угодно, в любую минуту.

— Полагаю, началось всё с необходимости для других; оба моих брата и сестра в детстве были капризными едоками, и повара сходили с ума, пытаясь с этим справиться. Так что я взял на себя труд готовить то, что они стали бы есть. Сейчас они уже не такие привередливые, но я все равно ловлю себя на желании приходить сюда и творить, когда выдается шанс.

— Это приносит вам утешение?

Он кивает.

Это заставляет меня вспомнить о поделках из обрезков, которые я мастерю. О том, что моя тяга создавать вещи не всегда поддается логике, учитывая окружающие меня битвы.

И все же мне не хочется признавать сходство между нами — верить, что у нас есть хоть что-то общее.

— И все же это кажется сомнительным выбором — закатывать вечеринку, если угроза для вашего города действительно так велика, как казалось прошлой ночью.

— Этот праздник отмечают в Муренской столице уже больше века, в память о дне, когда мы короновали нашего первого короля. Предания гласят, что драконы, служившие ему, поднялись тогда в небеса и похитили сияние заката, вплетя багрянец и золото в свою чешую в знак верности цветам нашего королевства. — Он пожимает плечами. — Праздновать — это традиция. И мои люди поддадутся панике, если все не будет идти своим чередом, как всегда.

— Разве они поддадутся панике?

— Думаешь, ты знаешь их лучше меня?

— Нет. — Я снова пытаюсь прикусить язык, но на этот раз безуспешно. — Но вы удивитесь, насколько стойкими могут быть люди, когда все идет не так, как всегда. Даже когда у них отбирают то, что они привыкли воспринимать как должное.

Он останавливается посреди нарезки апельсина пополам.

— Быть может, вам стоило бы время от времени лишать их этих блестящих вечеринок, — продолжаю я, голос сочится едва сдерживаемым гневом. — Или лишать их вообще чего бы то ни было. Это могло бы сделать их — и вас — более эмпатичными. Конечно, в процессе вы бы тоже почувствовали себя неуютно, а мы ведь этого не допустим, верно?

Нож с резким стуком дорезает оставшуюся часть апельсина.