Мы смотрим друг на друга целую вечность.

Словно мы снова чужаки, и меня возвращает в тот момент, когда мы впервые по-настоящему встретились взглядами глубоко в лесу после того, как я освободила ее из Муренского лагеря, — к виду ее крови, стекающей в воду, сломанным крыльям и вздымающимся бокам. К дрожащему в моей руке мечу. К огню, пылающему у меня в груди.

Я подумываю о том, чтобы развернуться и побежать прямо сейчас, точно так же, как тогда.

Но я остаюсь на месте.

— Оставьте нас, — раздается голос. Ее голос, хотя я никогда раньше не слышала, чтобы он так звучал. Словно приказ самих небес, абсолютный и древний, и по реакции окружающих я понимаю, что она произнесла его так, чтобы услышали все присутствующие.

Некоторые солдаты бросаются в укрытие редких деревьев. Другие пятится назад, на их лицах идет борьба между благоговением и страхом. Несколько человек мешкают — то ли от шока, то ли по неведению.

От земли поднимается странный туман, клубясь вокруг нас, становясь все гуще, пока лагерь за его пределами полностью не исчезает. Это похоже на попадание в другое измерение — на божественную плоскость, наполненную бледным светом, тихую и мягкую по краям, а земля под моими ногами не твердая и не отсутствующая, а ровно настолько осязаемая, чтобы удерживать меня. Здесь только мы вдвоем, и на мгновение мне все равно, где мы находимся; я просто чувствую облегчение от того, что избавилась от груза чужих взглядов.

Затем я вспоминаю все то, что привело нас сюда, и гнев, поднимающийся во мне, оказывается настолько яростным и внезапным, что выталкивает слова наружу раньше, чем я успеваю подумать:

— Ты знала, что он жив.

Золотые глаза Сески долго смотрят на меня, не моргая. Непоколебимые. Ни о чем не жалеющие.

— Ты скрыла это от меня. Почему?

«Если бы ты знала, ты бы стала его искать».

Где-то глубоко под слоями ярости я понимаю ее невысказанный смысл: она пыталась защитить меня от него.

Но мне все равно. Я никогда не просила о защите. Я бы и не стала просить, если бы знала, что защита означает лишь ложь, манипуляции и то, что меня оставят в неведении.

— Я до чертиков устала от богов, их драконов и их игр, — говорю я, напряженным голосом, который вот-вот сорвется. — Я никогда не хотела во всем этом участвовать.

Я знаю.

— Так зачем ты пришла ко мне?

Потому что ты позвала.

Я качаю головой.

— Нет. Я не звала.

Образ Эмберфолла снова всплывает в моей памяти. Все горит. Рушится. Мое тело лежит в пламени, корчась от боли — но не физической.

Потому что что-то защитило меня.

— Ты спасла меня в ту ночь, верно? — Этот вопрос звучит как обвинение, мягкий и горький.

Она склоняет свою огромную голову, медленно и осознанно.

— Что ж, ты пришла слишком поздно, — тихо говорю я. — Ты спасла меня, но позволила погибнуть тысячам других. — Я бесполезно борюсь с цепями за спиной. — Тебе следовало дать мне умереть вместе с ними!

Она надолго замирает.

Воздух темнеет, туман сгущается, цепляясь за мое тело мокрым одеялом. Веки тяжелеют, заставляя меня моргнуть. Один, два, три раза, и вот я снова в Халвгейте, наблюдая, как пламя поднимается все выше и выше.

Но на этот раз я не лежу на земле.

Вместо этого я наблюдаю за пожаром откуда-то сверху, в то время как горе и беспомощность разрывают меня изнутри. Мне хочется спуститься, поискать свое тело среди руин, но я обнаруживаю, что не могу, как бы сильно ни старалась. Я кружусь и кувыркаюсь в темноте, то невесомая, то неожиданно тяжелая в следующий момент. Ни равновесия, ни центра. Ни начала, ни конца. Это ужасающее ощущение.

Вот каково это было для меня.

Еще одно тяжелое моргание, и я возвращаюсь в настоящее, судорожно хватая ртом более чистый воздух.

Дрожа, я спрашиваю:

— Как ты меня нашла?

Ты наконец закричала, и тогда я родилась.

Я совсем не помню, чтобы кричала ей.

Но что-то в блеске ее глаз говорит мне, что она не лжет.

«Я защитила тебя от пламени», — говорит она. — «Потом я нашла тебя среди пепла. Это было все, что я могла сделать. И я осталась бы рядом с тобой, когда ты брела сквозь пепелище после — но ты прогнала меня».

Я тоже не помню, чтобы прогоняла ее.

Впрочем, я мало что помню из того, что происходило сразу после той ночи; травма умеет сама решать, чему оставаться, а чему уходить, после чего она хоронит то, с чем не может смириться.

Мое горло сжимается.

— Зачем ты меня спасла? Даже после того, как я отреклась от тебя?

«Надежда».

Я отшатываюсь от этого слова. С цепями на запястьях, с кровью на руках и обломками всего мира, давящими со всех сторон, это звучит так, будто она издевается надо мной.