Но верил он вовсе не в меня.

И любил он вовсе не меня.

Он хотел лишь разделить мою озаренную богами судьбу…

Нет.

Не разделить.

Украсть.

— Неважно остальное, — говорит он, и вдруг в его голосе появляется тот самый мягкий, идеалистичный тон, из-за которого я когда-то в него влюбилась. — Все в конце концов будет так, как мы планировали, к лучшему или к худшему.

Это совсем не то, что я планировала.

Я кричу эти слова у себя в голове, но по какой-то причине не могу выпустить их наружу.

— Божественное пламя в Дральске снова загорится, — продолжает он. — Ты поможешь мне зажечь его, и ты будешь выглядеть прекрасно в его сиянии, несмотря на свои шрамы. И с этого момента все изменится.

— А если я не помогу тебе?

Он умолкает, и на его лице промелькает что-то нечитаемое.

— Прежде чем ты решишь отказаться, — говорит он наконец, — ты должна знать, что я весьма поднаторел в использовании нашей связи для управления самыми могущественными драконами, парящими в небесах Мурена. Отрекись от любых отношений с Муренским королем, добровольно вернись в мое королевство и встань рядом со мной, иначе эта встреча окажется гораздо более грязной, чем я рассчитывал.

У меня не получается ответить, потому что в этот момент через метку на моем руке горячо и внезапно прорывается боль.

Предупреждение.

И тогда я понимаю, что понятия не имею, как именно эта отметина связывает нас воедино и какой вред он действительно может причинить с ее помощью.

— Я дам тебе несколько часов на раздумья. — С этими словами он поднимается и направляется к выходу.

Он уже почти у самого входа в пещеру, когда с моих губ срывается вопрос — прежде чем я успеваю остановить себя.

— Ты хоть когда-нибудь по-настоящему любил меня?

Он замирает.

Я борюсь с желанием сжаться в комок. Забрать слова обратно. Сейчас, после всего, что он сделал, кажется таким глупым даже заботиться о его ответе. Таким бессмысленным. Все равно что пытаться зажечь свечу посреди бури.

Он оглядывается, молча изучая меня, и мне кажется, я ловлю проблеск того человека, которого любила. А может, это просто мой разум играет со мной, пытаясь защитить меня — потому что его там нет, его там никогда по-настоящему и не было.

— Любовь — это слабость, — произносит он. — Любовь — это причина, по которой Гарету удалось манипулировать Мренским королем. И я подозреваю, что именно любовь станет причиной окончательного падения этого короля, раз уж теперь ты у меня.

У меня уходит слишком много времени на то, чтобы вернуть голос, и когда это удается, на ум приходят всего три слова. — Ты чудовище.

— Что-то подсказывает мне, что ты тоже станешь им, до того как все закончится. — Он бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем отвернуться. — И какую же легендарную пару мы составим, когда этот момент настанет.

Глава сорок четвертая

Мир словно сжимается, мое горе сворачивается в тугой узел, отрезая меня от всего, что находится за пределами моего собственного разрушенного, разбитого разума.

Я стараюсь не сводить глаз с выхода из пещеры, чтобы напомнить себе: это еще не конец. Пока нет. За пределами этого жалкого комочка, в который я свернулась, все еще есть жизнь, если я только смогу сосредоточиться на ней — на запахе сосны и холодного воздуха, просачивающихся из темноты; на намеках на шепотные разговоры; на отсветах костров и случайных искрах, подхваченных ветром и пролетающих мимо зева пещеры.

Где-то там Мал ходит, дышит, строит козни и продолжает жить так же, как, судя по всему, жил всегда.

Жив.

Я до сих пор не могу поверить, что он жив.

Проходит час. Потом еще один. Он не возвращается. Я даже не знаю, хочу ли я, чтобы он вернулся. Все эти годы я отдала бы абсолютно все — абсолютно все, — чтобы увидеть его снова, но теперь я понимаю, каким же глупцом я была, надеясь на это.

Величайшей дурой из всех живших, потому что на самом деле верила, будто он любит меня.

И пока я живу с этим осознанием, в мой разум закрадывается второе, еще более мрачное: если Малахи смог так искусно одурачить меня, то кто поручится, что весь остальной мир не делал того же самого?

По сути, это тот самый страх, с которым я боролась годами, но вдохнувший в себя новую жизнь: страх того, что каждый лишь ждет момента, чтобы бросить меня, забрав то, что ему нужно, и поняв, что остальное во мне не стоит сохранения. Страх того, что я слишком сложна, чтобы кто-то мог узнать и принять меня полностью. Что я никогда не была создана ни для чего большего, чем инструмент или оружие, и уж точно не была рождена для того, чтобы ее любили так, как любят обычных людей.

«Изуродована», — сказал Мал.