Отодвинувшись чуть назад, он спрашивает: — Так о чем ты хотела рассказать мне из того, что произошло сегодня днем?

Мне приходится подождать, пока утихнут последние приятные мурашки, прежде чем я снова вспоминаю, как работают слова. Как только концентрация возвращается, я коротко пересказываю свои дневные упражнения с магией — теории и обсуждения, которыми я поделилась с Брайар, Кестрел и Сеской, а также все то, что сработало, и то, что не принесло результата.

— У меня не получилось вытянуть ничего из твоей сестры, — говорю я, чувствуя, как новая волна разочарования накатывает на меня. — Хотя во второй половине дня у меня стало лучше получаться призывать другие стихии.

— Тебе должно быть проще находить частицы проклятия во мне, — замечает он.

— Возможно. — Я хмурюсь, хотя сама думала о том же самом.

— Что не так?

— Я просто не уверена, насколько хорошо смогу контролировать этот процесс. Все может… пойти не так.

— Я предпочитаю, чтобы все пошло не так со мной, чем с кем-либо еще.

Мое хмурое выражение лица становится только глубже, но я знаю, что спорить бесполезно: он не собирается отступать ни на шаг, когда дело касается защиты своих брата и сестры. Яго этого и ожидала. Наверное, он втайне даже в бешенстве от того, что мы с Кестрел вообще попытались что-то предпринять, не обратившись к нему — хотя вряд ли принцессу это волнует.

Рив внимательно смотрит на меня, а в его глазах клубится тревога. — Нам необязательно разбираться с этим сегодня ночью, если ты слишком устала.

Я тут же качаю головой. — Я же сказала, что хочу помочь с этим, а времени на раскачку у нас нет. Я по крайней мере хочу кое-что попробовать перед сном.

После короткого колебания он соглашается. Мы отходим от края крыши, шагая на более широкое пространство, освещенное лунным светом, что позволяет мне лучше разглядеть его лицо.

У меня нет глаз Сески, как было днем. Она даже не особенно близко; в такие ясные ночи, как эта, она имеет обыкновение улетать на разведку в близлежащие горы. Но я напоминаю себе, что это неважно; в конце концов, она все равно не может разглядеть ту особую темную, исковерканную магию, которую я ищу. Это проклятие породили люди, а не драконы.

И я собираюсь исправить это, чего бы мне это ни стоило.

При этой последней мысли меня охватывает яростная концентрация. Я пристальнее всматриваюсь в лицо Рива. Я воображаю, как его глаза приобретают ту жуткую, пустую черноту, как зубы становятся острее, и притворяюсь, что вижу, как тьма извивается под его кожей, даже если на самом деле не вижу ее.

— Призови одного из своих драконов, — произношу я, удерживая голос чуть выше шепота, пока борюсь за то, чтобы оставаться сосредоточенной и спокойной.

Он внимательно смотрит на меня, а в его взгляде все еще клубится тревога.

Я боюсь, что он не доверяет мне настолько, чтобы решиться на это — но затем я чувствую, как меняется воздух. Знакомое холодное давление нарастающей силы, похожее на падение температуры, которое часто предшествует грозе. Где-то вдалеке раздается ответный крик дракона. Как только я ощущаю это, я пытаюсь представить, как хватаюсь за ту самую тьму, которую пока не могу разглядеть, вдыхая ее туда, где, возможно, смогу переплавить во что-то более чистое или вовсе сжечь дотла.

Поначалу ничего не происходит.

Я продолжаю попытки. Продолжаю дышать. Наконец что-то начинает собираться — сначала медленно, а затем резко устремляясь ко мне, словно удар кулака под самую грудину. Я едва сдерживаю порыв согнуться пополам.

— Подожди, — выдыхаю я, как можно спокойнее поднимая руку.

Он отшатывается назад, с очевидным усилием придерживая призванную силу.

После того как мы оба приходим в себя, я поднимаю голову и каким-то чудом удерживаю голос от дрожи, задавая вопрос: — Как ты себя чувствуешь?

Его ответ звучит как признание: — …Легче.

Я охотно верю ему, потому что для меня все обстоит с точностью до наоборот; мне кажется, будто я вобрала в себя крошечный кусочек этой тьмы, но я не могу вывести его через руки так, как обычно делаю с элементарными заклинаниями. Я не могу переплавить его ни во что. И теперь эта мерзость просто сидит во мне, цепляясь за мои внутренности, тяжелая, холодная и чужеродная.

Я не говорю Риву всего этого. Я не хочу заставлять его волноваться. Впрочем, это и не имеет значения; он читает меня слишком легко.

— Тебе ведь было больно, да? — спрашивает он.

— Нет.

Он пронизывает меня суровым взглядом.

— «Больно» — не совсем подходящее слово. Это неприятно. Но это не обязательно означает плохо. Дискомфорт тоже может привести к хорошим результатам. Рост редко бывает комфортным.

— Мне даже мысль претит о том, что ты испытываешь дискомфорт.

— Раньше я спала на матрасе, оскверненном грызунами, в окружении сожженных руин моего детского дома и могил почти всех, кого я любила. Я привыкла к трудностям. Я выживу.

Его выражение лица сменяется несколькими оттенками ужаса при этом напоминании о нашем столь разном прошлом.