Мы приходим в небольшую лачугу, которую делим с Мартой. Ее дома нет; она, скорее всего, сидит в мастерской вниз по дороге, чинит одежду и пытается соткать приличные наряды из любых обрезков, которые приносят ей люди. Делает всё возможное, чтобы помочь нам выжить, хотя ее старые руки настолько узловаты и отекли, что она уже едва может вдеть нитку в иголку.

Брайар бормочет прощальные слова, затем исчезает в своей крошечной комнате и закрывает дверь.

Я умываюсь и переодеваюсь в чистую одежду, мои движения медленны и методичны. События прошедшего дня продолжают прокручиваться в голове по кругу, пока я падаю на потрепанный матрас и натягиваю слегка пахнущее сыростью одеяло. Роятся вопросы. Отчаяние, словно мороз, прокрашивает сердце, убивая любое зернышко покоя, которое пытается прорасти.

Но я так устала, что ничто из этого не мешает мне уснуть.

Далеко за полночь мы просыпаемся.

Мы не тратим масло или свечи без крайней необходимости, поэтому в моей комнате царит кромешная тьма, пока я не нащупываю окно у своей кровати, отдергивая от него ветхую занавеску и позволяя лунному свету пробиться внутрь. Но даже тогда в темноте почти ничего не разобрать — не то чтобы там было на что смотреть. Ничего, кроме моего комковатого матраса, потрепанного комода, у которого не хватает большинства ручек, и полки, где я храню некоторые безделушки, сделанные из обрезков за прошедшие годы.

Впрочем, мне особо и не нужно видеть; я наизусть выучил количество шагов между всеми углами и краями в этой комнате, чтобы двигаться по ней быстро и легко даже с ограниченным восприятием глубины.

Пройдя в центральную комнату нашей лачуги — в помещение, которое служит кухней, мастерской и всем остальным, чем нам нужно, — я застаю Марту сидящей за меньшим из двух потрепанных столов и зашивающей рукав пальто. В комнате пахнет горячей лимонной водой, которую она постоянно пьет, а в углу, как обычно, громоздится стопка незаконченной одежды; в последнее время она двигается слишком медленно, чтобы успевать делать всё в мастерской.

— С возвращением в мир живых, — бросает она, не отрываясь от работы.

Я что-то невнятно бормочу в ответ, шаря по шкафчику в поисках чистой чашки и нашей маленькой, священной баночки с чайными листьями. Эти листья у нас на исходе, как и всё остальное. Я старалась растянуть их как можно дольше, но сегодня решаю позволить себе слабость; я не думаю, что смогу не уснуть, если не выпью чаю.

Огонь уже горит, чайник стоит рядом. Мне удается наполнить его без проливов, но подвесить над открытым пламенем оказывается непросто. После нескольких неудачных попыток Марта с кряхтением поднимается, подходит и отталкивает меня в сторону.

— Дай я сделаю это, пока ты себя не ошпарила, — ворчит она.

Обычно я терпеть не могу, когда мне помогают. Она и Брайар — единственные исключения, и то лишь потому, что я знаю: они не считают меня неполноценным из-за травмы; они просто нетерпеливы.

Пока она заканчивает возиться с моим чаем, я делаю ей одолжение в ответ — раскладываю по порядку стопку одежды вместе с ее разбросанными катушками ниток и иглами. Когда я перебираю вещи в беспорядочной коробке, где она хранит свои припасы, моя рука натыкается на одну из тех многочисленных безделушек, что я мастерила последние несколько лет: маленькое солнышко, согнутое из проволоки и расплющенной монетки.

Полагаю, в наши дни это ближе всего к настоящему хобби; собирать обрезки и переделывать их во что-то, отдаленно напоминающее искусство. Марта часто зовет меня Маленьким Вороном — обычно закатывая глаза при виде этой моей тяги подбирать блестяшки, которые большинство сочло бы мусором.

Это крошечное кривобокое солнышко было одной из первых вещей, которые я смастерила. Я слегка улыбаюсь, осознавая, что она хранила его всё это время.

Спустя пару минут она шлепает мою чашку на стол и со вздохом опускается обратно на свое место.

— К слову, это тебе пришло, — говорит она, выуживая из кармана помятый конверт.

Я беру его, усаживаясь на шаткий стул напротив нее и проводя пальцами по восковой печати, на которой изображена извивающаяся вокруг башни змея.

— Это же печать продажного барона Гренмира, верно?

— Мм. — Я срываю печать ногтем. — Продажного и богатого.

— Эти два качества слишком часто идут рука об руку на мой вкус. — Она откидывается назад, скрестив массивные руки на груди. Стул скрипит и стонет под ее внушительным весом. — Будь осторожна с кем связываешься, слышишь?

— Я справлюсь, — настаиваю я, вытаскивая и разворачивая письмо, которое оказывается предложением о работе — именно на это я и надеялась. Я быстро проглядываю текст до самого конца, где обычно указана предполагаемая оплата.

Мне приходится перечитывать эту часть несколько раз, прежде чем смысл доходит до меня.

Триста золотых марок.

Этого хватило бы, чтобы кормить всю нашу деревню неделями — и даже с лихвой.

Марта стучит по столу, привлекая мое внимание.

— Чего это у тебя такое ошарашенное лицо, а?