Как я могу расслабиться, когда его прикосновение настолько трепетно, безупречно и совершенно не похоже ни на что из того, чего я когда-либо от него ожидала?

Я не думала, что он не торопясь обследует каждый дюйм чувствительной кожи, что будет так полностью поглощен моим телом и тем, что он с ним вытворяет. Невозможно унять дрожь под этим очевидным, неоспоримым безумием, с которым он сейчас сосредоточен на мне.

Я все равно закрываю глаза и изо всех сил пытаюсь это сделать.

Расслабиться мне не удается, но вскоре я действительно таю в его объятиях, доверяя его руке дирижировать нарастающей симфонией наслаждения, концентрируясь лишь на его прикосновении, которое проскальзывает под тонкое белье — последнюю преграду между его кончиками пальцев и моим явным, всеобъемлющим возбуждением.

Это более интимное касание вышибает у меня воздух из легких. Рука с моего горла перемещается к челюсти, поворачивая мое лицо так, чтобы он мог прижаться губами к моим, словно возмещая потерянное дыхание своим собственным. Углубляя поцелуй, его вторая рука становится смелее, охватывая пульсирующую нужду между ног — прохлада его широкой ладони служит божественным контрастом моему жару.

Он отрывает свои губы от моих, оставляя медленный, смакующий поцелуй на пути обратно к моему уху.

— Такая чертовски мокрая… было бы жестоко оставлять тебя в таком виде, верно?

Мой ответ тонет в сдавленном стоне, когда его пальцы снова начинают двигаться.

— К твоему счастью, даже у меня есть пределы той жестокости, которую я готов причинить.

— Что-то мне слабо верится.

Он смеется. Воздух, прошептавший по моей коже от этого звука — в сочетании с тем, как один из его пальцев теперь проникает внутрь меня, дразняще, дюйм за дюймом, — заставляет меня желать разрядки сильнее, чем когда-либо.

Я выгибаю бедра навстречу ему, подталкивая глубже; требуется совсем немного уговоров, чтобы он полностью погрузил палец внутрь, изогнув его с дьявольской, выверенной точностью, а затем добавил второй. Большой палец принимается тереть мой клитор, в то время как его вторая рука проникает под мою позаимствованную рубашку, лаская и сжимая грудь.

Он прижимается губами к боку моей шеи, заглушая стон прежде, чем тот успевает сорваться с его уст. Давление быстро сменяется поцелуями и покусываниями. Я чувствую, как что-то острое царапает мою кожу, и в памяти вспыхивает первая ночь нашей встречи — проблеск клыков во тьме.

Эта звериная сущность, которую он так упорно пытается контролировать и скрывать, никогда не была тайной. Я подозревала скрытую тьму с самого начала, и, пожалуй, мне следовало бежать, когда я впервые столкнулась с ней. Наверное, это должно пугать меня еще сильнее теперь, когда я знаю, что лежит в основе этой мрачной тайны и насколько опасной она может стать на самом деле.

Но я не боюсь.

Не могу объяснить почему, но что-то в этом лишь заставляет меня хотеть его еще сильнее. Какое-то внутреннее побуждение заставляет меня протянуть руку назад, запустить пальцы в его волосы и прижать его рот к шее крепче, пока его самообладание не дает еще большую трещину — пока не остается никаких сомнений и отрицания в этой остроте между нами, ведь мгновением позже я чувствую, как она прорывает кожу.

Теплая струйка крови скользит по боку моей шеи. С моих губ срывается стон — смесь наслаждения и боли, от которой его сердце начинает биться чаще о мою спину, руки становятся жестче, и вот я уже извиваюсь под ним, умоляя не останавливаться, пока наконец, наконец не достигаю оргазма с тихим, жалобным всхлипом.

— Мой новый любимый звук, — говорит он, его рука все еще нежно ласкает меня, вытягивая последние волны дрожи после разрядки. — В следующий раз он будет громче.

Я всё еще парю так высоко над землей, что на этот раз забываю поспорить, подразнить его за смелые предположения насчет следующего раза. Я полностью прижимаюсь к нему и закрываю глаза, пытаясь остаться в этом умиротворенном месте как можно дольше.

Ощущение его руки на моей шее, отводящей волосы от крошечной дорожки крови, в конце концов возвращает меня в физическую реальность. Даже после того, как я сажусь и поворачиваюсь к нему лицом, его взгляд задерживается на крошечной метке, которую он оставил.

— Это не больно, — уверяю я его.

— Могло быть больно.

В этих словах, во вдумчивом, тяжелом взгляде, которым он осыпает меня, кроется что-то глубокое. Он переживает не из-за этой капли крови. Его тревожит всё, что за ней стоит — те войны, которые мы ведем как внутри себя, так и снаружи, роли, которые от нас ждут, и всё, что теперь ждет нас впереди, после того как мы разрушили стены и переступили черту.

Всё это может причинить боль.

Трудно представить себе исход, при котором не будет боли — при котором мы двое жили бы долго и счастливо без единого осложнения.

— Могло бы, — мягко повторяю я. — Но не причинило. И я тебя не боюсь, при любом исходе.