— Уверяю тебя, ничего из этого не планировалось. К тому же ты и так успешно разрушила все планы, которые у меня были на твой счет.

— Зачем же ты тогда меня мучаешь?

Он еще с минуту молчит.

— Ранее ты спрашивала о магии, которую почувствовала в моем кабинете. Тебе нужно знать о ней кое-что еще.

— Что именно?

— Что сильные эмоции порой могут вызывать ее помимо моей воли. И то, что произошло там… я не до конца это контролировал. После всего, что случилось сегодня ночью, а потом… это были слова Селвика о том, что наши враги откроют на тебя жестокую охоту. — Он закрывает глаза и делает глубокий вдох, словно все еще борется за самообладание даже сейчас. — Мысль о том, что кто-то сможет забрать тебя у меня, сделала со мной… кое-что. — Еще один глубокий вдох. — Ты делаешь со мной что-то. С чем мне никогда раньше по-настоящему не приходилось сталкиваться.

Мое сердце вдруг начинает стучать так яростно, что за его грохотом я не слышу собственных мыслей, из-за чего мне трудно сформулировать внятный ответ.

— И пока я не научусь держать это под лучшим контролем, — говорит он, — пожалуй, будет безопаснее, если мы не станем торопить события. По крайней мере, сегодня ночью. Потому что я не уверен, что смогу сдержать более звериные, непредсказуемые части себя.

Я пытаюсь кивнуть — показать ему, что понимаю, — но сомневаюсь, что мое движение хоть как-то заметно. Мое сердце все еще стучит слишком громко, а голова идет кругом от его недавнего признания.

Ты делаешь со мной что-то.

— Посмотри на меня, — шепчет он, и я заставляю себя подчиниться, хотя не уверена, что смотреть ему в глаза безопаснее — это точно никак не утихает желание, выжигающее мое нутро изнутри.

— В любом случае, я хочу распробовать тебя в первый раз как следует, — продолжает он. — Заслужить тебя. Будут и другие ночи, чтобы отбросить все сдерживающие рамки, если ты сама этого захочешь.

При этой мысли я с трудом сглатываю слюну.

— Какая самоуверенность — полагать, будто будут другие ночи.

— Я готов поставить на это.

Еще одна волна жара прокатывается по моему телу.

— Ты не можешь быть в этом уверен.

— Но я уверен. — Он подается ближе, позволяя своим губам коснуться моего уха при этих словах, и мне стоит невероятных усилий не забраться на него сверху и не отбросить последние остатки здравого смысла.

Так что да.

Он приводит веский аргумент.

И он прекрасно это понимает, судя по легкой усмешке, промелькнувшей на его лице.

— Невыносимый мужчина, — бормочу я.

— Невыносимая женщина, — отвечает он, а затем снова целует меня — мягче, сдержаннее, чем прежде, но я нахожусь так близко к краю, что это всё равно ощущается как пытка.

— Ты должен перестать целовать меня, если не собираешься доводить дело до конца, — жалуюсь я. — Это жестоко. Это… — я умолкаю, прикусив губу, все еще не желая признаваться — по крайней мере вслух, — как сильно я его хочу.

— Что ж, за мной действительно репутация жестокого человека, — говорит он, а его большой палец очерчивает место, которое я только что прикусила.

— Да. Это так.

Его пальцы отрываются от моих губ и скользят ниже, сжимая мое горло. Хватка легкая, но я чувствую напряжение, затаившееся в его мышцах, то желание, с которым он борется, чтобы взять надо мной более властный, собственнический контроль, будь прокляты все последствия.

Я понимаю его нерешительность.

Его доводы.

Но от этого я не хочу его меньше.

Он, должно быть, видит это пламя желания на моем лице, потому что качает головой, словно пытаясь убедиться, что не поддастся ему.

— И тем не менее, я никак не могу заставить себя быть жестоким с тобой, — бормочет он. — Никогда с тобой.

— Одно твое прикосновение — уже жестокость, — сообщаю я между прерывистыми попытками вдохнуть.

— Сомневаюсь, что ты так подумаешь, когда я с тобой закончу.

— Закончишь?

— М-м.

— Но ты же сказал…

— Что не доверяю себе. Так что нам придется сосредоточиться исключительно на тебе.

Прежде чем я успеваю вымолвить хотя бы слог в ответ, он меняет наше положение: садится, прислоняясь спиной к изголовью и прижимая мою спину к своей груди.

Его рука снова охватывает мое горло, наклоняя мое ухо ближе к его губам, когда он шепчет:

— Раздвинь ноги для меня.

Эти слова поначалу приводят меня в такое замешательство, что я не могу сдвинуться с места.

— Делай, что тебе говорят, — произносит он. — Хотя бы этот один раз. — Он подкрепляет приказ легким покусыванием мочки моего уха, и моя реакция оказывается автоматической — мои бедра раздвигаются, каждый дюйм моего тела распахивается, внезапно готовый впустить его.

— Вот умница, — хвалит он. — А теперь расслабься.

«Расслабься» — это далеко не первое слово, которое приходит на ум, когда его другая рука скользит между моими ногами.