Марлена зовет дочку, и Элла убегает вприпрыжку. Я смотрю, как она сияет, пока мать хвалит ее за успехи, и чувствую странную смесь гордости и тоски. За эти годы я обучила много детей, но Элла чем-то напоминает меня саму в те времена, когда жизнь еще не стала сложной — пока я не узнала, какой жестокой она бывает.

Я глажу Соду Попа по носу:

— Ты сегодня отлично поработал, приятель.

Он тихонько фыркает, и я готова поклясться, что он все понимает.

Марлена ведет Эллу к их внедорожнику, я машу им на прощание и увожу коня в конюшню. Предзакатное солнце начинает опускаться за Гранд-Титон, окрашивая вершины в глубокий фиолетовый цвет на фоне ярко-синего неба. Этот вид никогда не надоедает, даже после двадцати шести лет здесь. Такая красота напоминает о том, какой огромный и дикий мир нас окружает.

Из соседнего стойла доносится голос Шелби:

— Чарли, видела, что отец привез?

Я заглядываю в проход и вижу, как младшая сестра чистит своего коня по кличке Джупитер Райзинг.

— Если это еще одна бродячая собака, у бабушки случится инфаркт.

— Кое-что получше. — Она ухмыляется, откидывая волосы за плечо и вытирая лоб. — Новый трактор.

— И для кого же это лучше?

— Для всех нас, — заявляет она. — Теперь не придется слушать, как Мэтти материт этот старый Массей Фергюсон каждый раз, когда он глохнет.

— Поосторожнее со словами. Дедушка Эрл любит этот старый трактор больше, чем большинство людей.

— Кроме бабушки, — подкалывает Шелби.

— Едва ли, — бормочу я, вызывая у нее смешок.

У нас такой ритм испокон веков — работа, подколы, и все по новой. Только это и спасает, когда дни тянутся бесконечно.

Ранчо Уайлдхэйвен Шторм занимает приличный кусок земли у подножия Титона — одиннадцать тысяч акров пастбищ, загонов и гордости семейства Шторм. Наша старшая сестра, Мейтленд «Мэтти» Шторм, заправляет здесь всем. Она пришла на помощь отцу, Альберту, когда тринадцать лет назад не стало мамы. Несколько лет назад он отошел от дел и передал бразды правления ей.

Теперь она управляющая ранчо, а значит, на ее плечах лежат счета, конюшни и все мы, ее непутевые работники. Я отвечаю за подготовку лошадей и всадников. Шелби занимается подготовкой к соревнованиям — конкур, скачки вокруг бочек, джигитовка. Вместе с нами, отцом, нашим двоюродным братом Кейбом, его родителями, Буном и Айрин, и остальной командой ковбоев мы умудряемся поддерживать здесь порядок, хотя порой кажется, что все держится на честном слове и тоннах кофеина.

Я чищу Соду Попа, затем выпускаю его в леваду и смотрю, как он валяется в грязи, словно собака.

— Ну прекрасно, — кричу я. — Я тебя вычистила, сделала красавцем, а ты снова свинья свиньей.

— Прямо как ты после ночи с текилой, — вставляет Шелби.

Я свирепо смотрю на нее.

— Это было один раз.

Она фыркает.

— Три.

И она права. Обычно ночи с текилой заканчиваются тем, что мы еле держимся на ногах, но признавать это я не собираюсь.

Бабушка Эвелин стоит на крыльце и громко объявляет, что ужин готов ровно в семь часов, как делала каждый день, сколько я себя помню.

— Храню семейные традиции, — говорит она.

А по-моему, ей просто нравится помыкать нами и сгонять всех в кучу, как скотину.

К тому времени как мы направляемся к главному дому, солнце уже садится за горизонт, а из кухни доносится запах ее жареной курицы. Мои сапоги стучат по ступеням крыльца. Я замираю на секунду, чтобы отряхнуть пыль, и только потом захожу в прихожую. Правило бабушки: не разносить грязь по ее свежевымытому полу.

Внутри тепло и шумно, дом принимает меня в свои объятия. Отец сидит во главе стола и накладывает пюре из большой фарфоровой миски, а дедушка Эрл травит байку, которую мы слышали уже раз сто. Рядом с ним сидит Мэтти с полной тарелкой, ее светлые волосы убраны в длинную косу. Напротив, откинувшись на спинку стула, устроился наш двоюродный брат Кейб — длинные ноги вытянуты, рукава рубашки закатаны по локоть. При виде нас с Шелби он ухмыляется:

— Ну наконец-то вы явились. Бабушка без вас есть не разрешала. Я жрать хочу подыхаю.

— Ты всегда жрать хочешь, придурок, — бросаю я, плюхаясь на свой стул.

Проходя мимо, бабушка шлепает меня по плечу кухонным полотенцем:

— Выбирай выражения, Чарли Шторм.

— Слушаюсь, мэм, — бурчу я.

Она единственный человек на земле, кто до сих пор зовет меня полным именем — точь-в-точь как мама, когда я вредничала.

Шелби протягивает мне лепешку и шепчет:

— Ого. Кто-то напросился.

Отец читает молитву, и мы принимаемся за еду. Столовая наполняется стуком вилок и ножей о тарелки, гомоном перебивающих друг друга голосов и смехом. Этот хаос успокаивает. Этот стол и люди за ним — вся моя жизнь. Даже когда они доводят меня до белого каления.

В середине ужина отец откашливается:

— От Харли что-нибудь слышно?

— Ага, — отвечает Мэтти. — Засиживается допоздна, психует из-за экзаменов. Сказала, приедет через три недели.