Другое дело, что мне неловко писать правду. Сын в порядке. Просто немного взбудоражен приходом отца, который сейчас укладывает его спать. Я и сама понимаю, как это звучит. На месте Кирилла точно бы напряглась. Просто отношения с разведённым родителем явно требуют стальных нервов. У меня таких нет. Я ревнивая и совершенно не понимающая.

«Он в порядке, спасибо, что спросил. Больше переживает из-за временного запрета на баскетбол. Насчёт учёбы не особо волнуется. Уверен, что потом наверстает».

Кирилл печатает…

Я покусываю губу в ожидании ответа, пока не слышу шаги в коридоре.

Меня сковывает ожиданием. Шею, плечи, пальцы…

Вскинув взгляд, натыкаюсь на Ромку. Он немного измотан. По крайней мере, на лице отчётливо проступает усталость. Но предлагать ему остаться на ночь я, конечно, не стану.

У нас всего две комнаты.

— Вырубился моментально, — отчитывается Халдеев. — Но я забыл дать ему перед сном обезболивающее, как советовал врач. Придётся будить.

Я тоже хороша. Могла бы уже сама прочитать бумаги. Но всё ждала устной расшифровки.

— Где лежит «Нурофен», знаешь?

Аптечка у нас хранится в верхнем шкафу. Я определила ей это место, ещё когда сын был маленьким. Было страшно, что он доберётся до лекарств и проглотит что-нибудь не то. Сейчас ему восемь, он уже достаточно взрослый, чтобы этого не делать, но лекарства по привычке остались на том же месте.

Телефон вибрирует. Не разблокируя его, вижу сообщение от Кира:

«Главное, чтобы рука нормально зажила. Баскетбол никуда от него не денется, а с таким настроем он быстро наверстает программу. Ты как?»

Улыбаюсь.

Я люблю заботу. Люблю, когда мужчинам не всё равно. А от Кирилла даже через экран веет теплом.

Набирая ответ, я рассказываю о своём состоянии, не углубляясь в подробности. Наверное, мы и так достаточно поговорили о моём ребёнке. Можно, например, немного пофлиртовать. Да много чего можно…

Периферийным зрением замечаю, как Ромка открывает шкаф и начинает перебирать содержимое полки.

У него что-то падает на пол. Прямо под ноги. Какой-то блистер и ещё какие-то бумаги. Видимо, рецепт на препарат или просто инструкция.

Давно хотела перебрать эту полку, но как-то не доходили руки. Я не самая отменная хозяйка. Знаю.

Глядя на сложенный вдвое листок из ежедневника, подаренного архитектурным бюро на Новый год, я вдруг восстанавливаю в голове события давно минувших дней. Эпизод за эпизодом. По цепочке.

В горле першит.

Каждый вдох царапает изнутри.

Как в замедленной съёмке наблюдаю, как Ромка сначала наступает на листок, а затем наклоняется, чтобы его поднять.

Отложив телефон на кухонную столешницу, я с трудом переставляю ноги и сокращаю расстояние между нами, чтобы забрать этот листок, порвать, сжечь или, если понадобится, проглотить, лишь бы никто не увидел, что в нём написано.

Но Халдеев подхватывает его раньше, чем я успеваю подойти. Разворачивает и пробегается взглядом по верхней строчке. По заголовку.

Сердце пропускает удар и ухает куда-то в пятки. Дыхание рвётся, а грудную клетку стягивает.

— Что это? — отстранённо спрашивает бывший муж.

Что значит — что? Там же всё написано. Почерк мой. Зачем ставить меня в неловкое положение?

Боже, да проехали уже…

Я сглатываю и смотрю на него снизу вверх:

— Ничего. Отдай, пожалуйста.

Прошу строго, но спокойно. Совсем ровно не получается, потому что голос звучит неестественно высоко.

Я тянусь за запиской. Ромка слегка щурится и поднимает руку выше. Не то дразнит, не то действительно не хочет отдавать, будто ЭТО всё ещё имеет хоть какое-то значение.

Не имеет, конечно.

Поздно.

— Объясни простыми словами, — требует Халдеев. — Тогда отдам. Обещаю.

Я психую. Злюсь. Веду себя как школьница, которую застукали за написанием тайного признания в любви. Почему-то хочется стать невидимой. Или провалиться сквозь землю.

— Нечего объяснять. Отдай, — настаиваю я, подходя вплотную и приподнимаясь на носочки.

Метр пятьдесят восемь против метра девяноста явно играют не в мою пользу.

Одной рукой я цепляюсь пальцами за мужскую футболку, второй — шарю по воздуху, тщетно пытаясь за что-нибудь ухватиться.

Наша схватка немного комична с учетом того, что я гораздо ниже ростом и заметно уступаю в габаритах. Но сдаваться я не собираюсь.

Всё потому, что у Ромки оказывается записка с пунктами, которую я писала во время работы с психологом. Ещё год назад. Когда мне казалось, что между нами можно что-то починить. Когда мне самой этого хотелось, чёрт возьми.

Суть была в том, чтобы восполнить пропущенный период ухаживаний и наконец побыть просто парой. Не как мама и папа. А как мужчина и женщина. У нас этого не было...

Халдеев хмурится, возвращаясь глазами к списку. Челюсти крепко сцеплены. Губы сжаты в тонкую линию. Меня разрывает от несправедливости, потому что единственное, на что я сейчас способна, — дергать его за футболку и цепляться за руки. Сначала осторожно, потом — как назойливая мартышка.

— Господи, ты глухой?! — срываюсь на крик. — Это не твоё! Есть такое правило, знаешь… чужие записи без разрешения не читают!