Я приподнялся на мягкой постели, пахнущей лавандой и мылом, и внимательно посмотрел на мужчину.

Редкие седые волосы и очки на носу придавали ему совершенно безобидный вид. Рубашка и брюки, в которые он был одет, не походили ни на что, что мне доводилось видеть прежде. Рубашка, покрытая изображениями цветов и музыкальных инструментов, была такой же кричащей, как гремевшая музыка. Брюки свободно сидели на бёдрах.

Я посмотрел за его спину и заметил, что люди из ящика исчезли.

— Музыка слишком громкая? Обычно я слушаю классику. Ну, знаешь, Баха, Бетховена и всё в таком духе. Иногда люблю джаз. Майлз Дэвис, Джон Колтрейн… эти ребята умеют задеть за живое. Но сегодня мне захотелось поднять настроение, поэтому я включил кое-что из семидесятых. Уж эти старые рокеры умели зажечь.

Он упёр руки в бока.

Музыка из семидесятых? Старые рокеры… это как кресла-качалки? Джаз?

— Я слишком быстро говорю? Или гавайская рубашка чересчур пёстрая? Обычно я так не одеваюсь, но решил для разнообразия попробовать что-нибудь новенькое.

Он склонил голову набок, словно маленькая птичка.

— Язык проглотил? Ты был серьёзно ранен, когда появился здесь. Я уже несколько недель лечу твои раны. Какое-то время я думал, что тебе конец. Рад видеть, что ты всё-таки выкарабкался.

Я приподнял чистое белое одеяло и осмотрел своё тело. Торс покрывали розовые шрамы и свежие струпья, а кое-где виднелись небольшие белые квадратики. Я потянулся к одному из них, собираясь отодрать.

Мужчина придержал мою руку через одеяло.

— Осторожнее. Некоторые раны никак не хотят заживать, а нам совсем не нужно, чтобы туда попала инфекция. Я обработал их антибиотиком и наложил стерильную марлю.

Я нахмурился, когда в памяти всплыло видение сотен воинов кайова, мчавшихся верхом на грохочущих копытами лошадях.

А потом мне вонзили нож в живот. Кто был тот мужчина, который рассёк мне ладонь моим же кинжалом и произнёс священное заклинание, отправив меня сюда?

Стоявший передо мной мужчина нахмурился и почесал висок.

— Ты вообще меня понимаешь? Мы разговаривали пару недель назад. Не помнишь? Ты прятался вон в том шкафу. До смерти меня напугал, когда выскочил оттуда, а до этого бродил по комнате и бормотал что-то черт знает что. А потом увидел это… — Он взял серебряную рамку и прижал к груди. — Ты женат на моей Оливии.

Его глаза увлажнились.

Обрывки воспоминаний замелькали в моём измученном сознании. Да! Этот мужчина — Джек, отец Оливии! Я очнулся в этой комнате, кричал на ящик на стене, разглядывал странные предметы и разговаривал с Джеком. Но я думал, что это был сон. Неужели я до сих пор сплю?

Я похлопал себя по обнажённой груди, проверяя.

Тело настоящее. Похоже, это не сон. Я нахожусь во времени, в котором родилась Оливия.

Мысли об Оливии и нашем нерождённом ребёнке пронзили сердце.

Оливия, где ты?

Меня захлестнула обжигающая ярость. Кто отправил меня сюда, разлучив с любимой, и зачем?

Я отбросил одеяло и спустил с кровати ноги, теперь облачённые в мягкие штаны. Я уставился на эту странную, тонкую одежду.

— Прости, пришлось надеть на тебя старые спортивные штаны. Они принадлежали Тристану. Ты здоровенный парень. В джипе Оливии осталась кое-какая его одежда, а тебя нужно было во что-то одеть, поэтому… — Его лицо омрачилось. — По крайней мере, его вещам нашлось хоть какое-то применение. Надеюсь, этот сукин сын горит в аду. Прости за грубость.

Тристан. Мужчина, которого когда-то любила Оливия. Он предал её и убил её отца. Теперь я должен убить его, заставить заплатить за содеянное и за то, что он причинил боль моей любимой. Из-за него она прошла через боль и настоящий ад.

Я резко вскочил на ноги, возвышаясь над Джеком.

— Как ты можешь быть жив? Оливия сказала мне, что Тристан убил тебя. Она собственными глазами видела, как ты умер.

Одинокая слеза скатилась по морщинистому лицу Джека. Он осторожно отнял от груди фотографию, которую всё это время прижимал к себе, и почти благоговейно поставил обратно на тумбочку.

— И это последнее воспоминание Оливии обо мне? Ох, моя дорогая девочка ничего не знает. Я и сам думал, что мне конец. Правда, думал. Я выжил благодаря Ли — он спас меня. — Джек посмотрел на фотографию Оливии и провёл кончиком пальца по её лицу. — Это было восемь месяцев назад. С тех пор моя дочь исчезла.

Ничего не сходилось. Я пошатнулся и принялся ходить по комнате, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное.

— Это невозможно! Оливия исчезла два года назад, а не восемь месяцев! Мы познакомились два года назад!

Лицо Джека побледнело, и он похлопал себя по ноге.

— Боже мой, сынок, как такое возможно? Ох, у меня столько вопросов. Где она сейчас? Как вы познакомились?

Я направился к двери.

— Мне нужно вернуться к жене. Я должен быть рядом с ней.

Я поморщился, когда грудь пронзила острая боль.