В то время как Джек активно этим пользовался, Кэм всегда был слишком занят волонтерством в местной детской больнице, чтобы вступать в отношения. Его вечера были расписаны по минутам: хоккейные тренировки, ужин, учеба, а потом волонтерство в больнице. Ему некогда было ходить на свидания. Даже когда тренировки по хоккею заканчивались поздно, я, сидя у окна за своим столом, всегда замечала силуэт Кэма, выходящего из общежития. Куда это он направлялся с полным рюкзаком книг? Читать сказки на ночь детям-инвалидам, которым трудно было уснуть. Он просто невероятный. Пока я балансировала между учебой и попытками вести нормальную социальную жизнь, Кэм был занят тем, что играл роль настоящего супергероя.

С усилием толкая ногами платформу тренажера, я размышляю о том, насколько маловероятной на самом деле была моя дружба с парнями. Я выросла в таком достатке, который ни одному из них даже не снился. У них обоих любящие семьи, практически без всяких причуд, тогда как моя семейная жизнь – это одна сплошная, бесконечно развивающаяся проблема. И первым человеком, кому я рассказала о своей тайной, далеко не такой сказочной жизни, был Кэм.

— Ты совсем не похожа на своих родителей, — пробормотал он однажды ленивым днем на втором курсе колледжа.

Мы сидели в моей комнате в общежитии, и не хотели писать работу, которую должны были делать. Солнце пекло, его яркие лучи пробивались сквозь окно, подсвечивая мельчайшие пылинки. Мы с Кэмом лежали бок о бок на моей кровати в окружении разбросанных книг и бумаг.

— Это ведь твои родители, верно? — спросил Кэм, обеспокоенный моим молчанием.

Я проследила за его взглядом на приклеенную к дверце шкафа фотографию, где я была запечатлена с матерью и отцом. Снимок был сделан во время поездки в Аргентину, их загорелая кожа контрастировала со светлыми волнистыми волосами. Моя кожа по сравнению с их была бледной и практически светилась в лучах солнца.

— Да. — Я заправила прядь волос за ухо. Давай же, Натали. Неужели это все, что Кэм заслуживает знать? — Они мои приемные родители.

Вот так. Я это сказала. К собственному удивлению, мой голос звучал уверенно, как будто я повторяла это каждый день с тех пор, как научилась говорить. На самом деле я никому об этом не рассказывала уже очень, очень давно. Я на собственном горьком опыте научилась хранить такие секреты при себе, чтобы не отвечать на назойливые вопросы тех, кого интересовала только драма, а не я сама.

Между нами повисло молчание. Мы с Кэмом повернулись и посмотрели друг на друга: я оценивала его реакцию, а он ждал, что я продолжу. Наши лица разделяли считаные сантиметры. Его темные ресницы поймали краешек дневного света, отбрасывая тень на скулы. В то время он всегда гладко брился. Я помню, как боролась с желанием провести тыльной стороной пальцев по его мягкой щеке, просто чтобы проверить, каково это.

— Я никогда не видела своих биологических родителей, — прошептала я, словно на исповеди. Я могла бы подробно рассказать о том, как меня бросили в младенчестве и отдали в приемную семью, где я провела большую часть детства, прежде чем стать Мур. Но не стала.

Тогда он отвернулся и уставился в потолок. Я гадала, не зашла ли я слишком далеко в своей откровенности. Не оказалась ли эта информация непосильной ношей для нашей дружбы?

— И все же «Натали Мур» звучит красиво, — вот и все, что Кэм произнес.

А большего и не требовалось. Он понимал меня, но не лез в душу. Не делал из этого сенсацию и не заставлял меня чувствовать себя неполноценной.

С этим воспоминанием в голове я заканчиваю последнее повторение и с преувеличенным стоном отрываюсь от тренажера для ног, чувствуя себя такой же измотанной, как и выгляжу.

— С каждой неделей ты становишься все сильнее, подруга, — говорит Мэнди, облокотившись на металлические поручни соседнего тренажера.

— Спасибо. — Я смеюсь. — Это точно не легкая прогулка. Черт, я даже не уверена, что смогу уйти отсюда на своих ногах, когда закончу тренировку, не говоря уже о прогулках в парке.

Я разминаю разогретые мышцы в надежде, что завтра они не будут слишком сильно болеть. Как всегда оказавшись рядом, Мэнди протягивает мне бутылку с водой.

— Я наполнила ее, — улыбается она. — Ледяная.

— Храни тебя Господь. — Я делаю большой глоток, позволяя воде стекать по подбородку на разгоряченную грудь. Мэнди и правда отличный тренер, всегда готовая прийти на помощь и выслушать мою очередную порцию жалоб.

— Я забыла спросить, — успеваю сказать я, прежде чем сделать еще один глоток. — У тебя сейчас кто-то есть? — спрашиваю я из вежливости, учитывая, что бо́льшая часть нашего сегодняшнего разговора была посвящена мне и отсутствию у меня сексуальной жизни.

— Никого. — Мэнди закатывает глаза, и вся ее осанка поникает, заставляя меня задуматься, не является ли та бодрость, которую она излучает на наших занятиях, просто спектаклем для клиентов. — Я все так же одинока, как и в старшей школе. Но тогда я носила пластинку на зубах. В чем проблема сейчас, понятия не имею.

— Нет никакой проблемы. И спешить некуда. — Я сжимаю ее руку в жалкой попытке утешить. Понимаю, что я не очень сильна в этом деле. В большинстве случаев, когда я пыталась утешить ребят, я просто хлопала их по плечу и наливала еще порцию алкоголя.

— Тебе легко говорить, — бормочет она, и в ее голосе проскальзывают новые нотки. Это что, ревность? — У тебя есть Бен. И у тебя есть Кэм с Джеком в качестве запасных вариантов, на случай если Бен окажется полным мудаком.