В каземате бастиона «Виктория» гудела большая печь, встроенная прямо в толщу стены. Открытая дверца топки бросала мечущиеся отблески на каменные своды, выхватывая из темноты обветренные лица егерей. Пахло прелым деревом старых нар, гарью и сырой известкой, которую не мог изгнать даже жаркий огонь.

Горшков привалился спиной к тёплой кладке и, вытянув гудящие ноги, неспешно пропускал через пальцы ремешки патронной сумы, проверяя, не подгнили ли нитки. Работа была привычная, почти бессознательная, дававшая отдых голове.

– Ну и стены же тут, – Кузька повёл плечами и поёжился, глядя, как пляшут тени в углах. – Толстенные, будто в могилу залез. В Альпах на перевалах, помните, как ветер до костей пробирал, а тут вроде и закрыто, а холодом от стен тянет, как из склепа.

– Сырость, – коротко отозвался Южаков, перебирая в заплечнике. – В ней всё дело, Кузьма, она веками тут копилась. Швед-то стену клал на совесть, в полторы сажени толщиной, да только извёстка здешняя воду пьёт, как голь кабацкая. Тут не то что шинель, и кости за ночь отсыреют. Гляди, вон как углы «плачут» – к утру под спиной не сухая солома будет, а болотина.

– Не, Ваня, – перебил его Калюкин, ковыряя ногтем белый налёт на шве, – это не извёстка виновата. Это просол. Стены эти морской солью насквозь пропитаны, её сюда с моря тянет. Оно-то тут совсем рядом. Я в девяносто четвёртом в похожем каземате на посту стоял – к утру мундир весь седой стал, будто в муке валялся.

– А как же Петр-то царь-батюшка шведа здесь бил, а? – Кузька снова обвёл глазами каземат, словно пытался представить себе грохот осадных орудий. – Выходит, прямо вот по этим стенам ядрами садили? А им-то хоть бы хны, так и стоят.

– По этим-то замковым стенам стрелять без толку было, – поправил его Горшков, откладывая суму в сторону и берясь за моток дратвы. – Наши пушкари по выносным бастионам били, что впереди города стоят. Целых два месяца, говорят, колотили, пока каменную одежду на валах в щебень не разнесли и брешь не пробили. А вот как хороший пролом открылся – тут уж наши медлить не стали. Пять пушек разом ухнули, дали сигнал, и пошли полки на приступ. По лестницам на вал взлетели, штыками шведа с бастионов посшибали да ворота топорами изнутри разнесли. Меньше чем за час вовнутрь ворвались! Сам царь Пётр посреди Нарвы с обнажённой шпагой скакал, гнев свой вымещал за старую обиду. Так что эта крепость, считай, сначала чугуном русским разбита, а после – солдатской злостью да штыком взята.

Он помолчал, затягивая узел на дратве, и добавил негромко:

– Тут, считай, гвардии нашей и есть колыбель. Так что мы не в гостях – мы у своих корней как бы ночуем. Ты, Кузьма, это помни, когда завтра на караул встанешь. Обмозгуешь, представишь, как оно было, – глядишь, и часы быстрей пролетят.

Горшков на мгновение прервался, проверяя пальцем натяжение нити, и глянул на молодого егеря.

– Слыхал, небось, отчего у преображенцев отвороты на сапогах красные, а прежде и чулки такие же были? Это всё отсюда, из-под этой самой Нарвы пошло. В первый-то раз, ещё в семисотом году, когда швед нас крепко прижал и армия побежала, одна только гвардия не дрогнула. Встал преображенский полк вот так же у реки в каре, штыки выставил и стоял насмерть. Говорят, кровищи тогда под ним столько натекло, что солдаты по колено в красном стояли. Вот царь-батюшка и приказал им в память о том деле чулки сменить с зелёных на кровавые. Чтобы всяк видел: гвардеец скорее в своей крови захлебнётся, чем шаг назад сделает. Так что стены эти, брат, – они, считай, нашей, солдатской кровью окрашены.

– Ишь ты… – Кузька невольно глянул на свои ноги, обутые в стоптанные сапоги. – По колено, значит…

– По самое не балуй, – отрезал Горшков, возвращаясь к дратве. – Так что ты на посту не дремли. Тут под каждым камнем у Нарвы наш брат лежит, присматривает, как мы службу правим.

В дальнем углу каземата Филимон, сидя на корточках перед большим артельным котлом, помешивал варево длинной деревянной палкой. От котла тянуло густым духом разварной крупы и солонины. Рядом с ним Дорофеев деловито резал на ломти ковригу чёрного ржаного хлеба, раскладывая их на чистой холстине. Нож ходил ровно, с хрустом, и от каждого ломтя тянуло кисловатой теплотой – коврига была свежая, только недавно испечённая. Артель зашевелилась, потянулась к котлу. Ужинали молча, сосредоточенно, подбирая мякишем остатки каши на дне. В каземате стало тихо, лишь потрескивали дрова в печи да изредка стукала о толстую стенку ложка.

Ночь прошла спокойно. Караулы сменялись по установленному порядку, сопели и похрапывали на топчанах роты, перекрикивались часовые на стенах, а в бойницах старого бастиона гудел дующий с Балтики порывистый ветер.