Нева внизу была черна, лишь редкие отблески фонарей дрожали на её поверхности да где-то далеко, у Троицкого моста, мерцал одинокий огонёк. Там, на Крюковом канале, в доме племянника, доживал свой век великий человек – генералиссимус Суворов. И никто – ни Пален, ни Кутайсов, ни сам государь – не могли изменить того, что заканчивалась целая эпоха. Ещё хотя бы год-два дал Бог здоровья и сил старому полководцу, и он бы привёл армию в порядок, посеял бы страх в сердцах французов, воспитал бы новую плеяду молодых генералов и изложил свой богатейший опыт на бумаге. Вместо этого – интриги, доносы, зависть.

Алексей тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и вернулся к столу. Сел и взял в руки перо.

«Полк надо беречь, – подумал он. – Всё, что создано с таким трудом за долгие годы: егерскую выучку, боевой опыт, традиции, – всё это нельзя растерять. Что бы ни случилось дальше, мои егеря должны остаться теми, кем они уже стали».

Он обмакнул перо в чернильницу и, отодвинув в сторону готовые листы, взял чистый. Следовало записать всё, что не вошло в официальную реляцию: мысли о новом, перспективном егерском снаряжении и форме, о действиях в рассыпном строю, об опыте горной войны. Пока есть «окно», через которое можно донести мысли на самый верх. И пока ещё есть время, которого с каждым днём оставалось всё меньше и меньше.

Перо заскрипело по бумаге. Тишину кабинета нарушал лишь этот скрип и мерное тиканье напольных часов. Свечи у зеркала оплыли почти до половины, и их колеблющийся свет бросал на стены длинные, беспокойные тени.

Глава 7. «Здѣсь лежитъ Суворовъ»

Весенний Петербург встретил весть о тайном приезде Суворова глухим, тревожным ропотом. А через пару дней по городу поползли новые, ещё более горькие слухи: государь велел отобрать у Александра Васильевича всех адъютантов, тех, кто делил с ним тяготы Итальянского и Швейцарского походов, и приставил соглядатаев. Имя полководца исчезло со страниц газет. Ему было запрещено появляться на людях. В доме на Крюковом канале, куда поселили больного старика, теперь верной оставалась лишь горстка самых близких – племянница с мужем, арендующие второй этаж, поэт Державин, изредка навещавший умирающего, да народ, что вечно толпился рядом.

Алексей не спал вторую ночь. Он знал, что навещать опального полководца сейчас – значит бросать вызов не только придворным интриганам, но и самому государю. А ведь царедворцы только и ждут повода, чтобы донести, показывая свою лояльность монарху. Знал, что около дома на Крюковом канале, должно быть, толкутся соглядатаи, высматривающие тех, кто попытается ослушаться высочайшего запрета. Но смотреть на это сидя в стороне и просто ждать не под силу честному человеку.

«Позорно быть трусом перед умирающим, – подумал Егоров. – Позорно и грешно».

Велев подать пролётку, Алексей назвал адрес вестовому.

Набережная Крюкова канала встретила их сырым ветром с Невы. Дом графа Хвостова – двухэтажный, с мезонином, выкрашенный в бледно-жёлтый цвет – стоял меж чахлых деревьев, и над его крышей низко нависало свинцовое весеннее небо.

Рядом с ним колыхалась толпа народа, а прямо у самого крыльца, как и ожидал Егоров, суетились двое. Один – вертлявый, в штатском сюртуке явно с чужого плеча – что-то нашептывал на ухо второму – грузному мужчине в мундире квартального надзирателя. Тут же, поодаль, переминаясь с ноги на ногу, толклась ещё пара соглядатаев, безуспешно пытаясь казаться праздными гуляками.

Егоров уже было взялся за ручку двери, когда из парадного вышел сам Иван Павлович Кутайсов, всесильный царский камердинер, тот самый, о ком шептались при дворе, что от его слова порой зависело больше, чем от иного министерского доклада.

– Ваше превосходительство, – Кутайсов учтиво, но без тени подобострастия склонил голову. – Государь запретил беспокоить генералиссимуса. Вам, должно быть, не донесли. Или, может быть, вы обознались и вам нужно к соседям?

– Не обознался, – сухо ответил Егоров. – Я к Александру Васильевичу.

Кутайсов встал во весь свой немалый рост, загораживая дорогу.

– Ваше превосходительство, вам, должно быть, неведомо, но здесь теперь не принимают. Государь строго-настрого запретил беспокоить генералиссимуса. Да и он сам не хочет никого видеть. Генерал, я вам очень не советую…

– Мне нужно с ним повидаться! – перебил его Егоров, опустив ладонь на эфес сабли и глядя прямо в наглые глаза. – Пропустите, Иван Павлович! Или вы хотите силой задержать генерала русской армии, исполняющего свой долг перед своим же командующим?

На мгновение в глазах Кутайсова мелькнуло смятение. Он, видимо, прикинул, что связываться с боевым генералом, которого знает и жалует сам государь и о котором ходит слава, себе дороже. Но и сдаваться просто так было не в его привычках.

– Ступайте, – процедил он сквозь зубы, отступая в сторону. – Только пеняйте на себя, ваше превосходительство. О вашем визите я буду вынужден доложить.

– Докладывайте! – бросил Егоров, проходя мимо. – Вы в своём праве, я в своём.

Внутри Алексея встретил сам хозяин, граф Дмитрий Иванович Хвостов. Известный в свете как племянник Суворова – вернее, муж его любимой племянницы Аграфены Горчаковой, – граф сейчас выглядел непривычно жалко. Лицо его было болезненно бледно, а глаза красны.