– Плох Александр Васильевич, – прошептал он, качая головой, – совсем плох. С утра опять впадал в беспамятство, вот только недавно очнулся, но сильно слаб. Даже с Кутайсовым не смог говорить. Горячка у него, всё о походах, о войсках в бреду кричит.

– Я могу видеть его?

– Велено было никого не пускать, – граф замялся, – да и заходить ведь мало кто осмеливается. Но уж для вас, Алексей Петрович, сделаю исключение.

Хвостов отворил дверь в просторную, слабо освещённую комнату. В углу около иконостаса горела одна-единственная свеча. У стены со шкафами-поставцами, заставленными склянками, стояла широкая кровать, накрытая солдатской шинелью. На ней, бледный, почти прозрачный, лежал Суворов. Глаза его были закрыты, грудь едва вздымалась.

– Оставьте нас, граф, – шепнул Хвостову Алексей. – Я побуду с ним один.

Дмитрий Иванович кивнул и вышел, плотно притворив за собой дверь.

Алексей осторожно опустился на колено у кровати, взял холодную, иссохшую ладонь в свою.

– Александр Васильевич, – тихо позвал он.

Веки больного дрогнули, и Суворов открыл глаза. Они были мутны, но в них всё ещё теплился огонь – тот самый, прежний, который, казалось, просто не мог погаснуть.

– Алексей… – медленно выговорил старик. – Ты пришёл… не испугался. Всё такой же… упрямый, прямой как штык. А вот я погнулся, погнулся, голубчик. Всё…

– Полноте, ваше высокопревосходительство! – воскликнул Егоров. – Вы ещё встанете. Вы ещё поведёте войска.

– Нет, Лёша, умираю, – еле слышно выдохнул Суворов. – Доктора говорят: «надежда есть», а я-то знаю, что всё. Вот и не надо. Хватит. Пожил, послужил хорошо. Теперь пора и честь знать. Теперь перед Господом отчёт давать.

– Не говорите так…

– Брось, – Суворов слабо сжал его пальцы. – Я смерти не боюсь. На войне сколько раз ей в глаза смотрел. А тут – тихо, по-домашнему. Даже хорошо…

Он помолчал, переводя дух.

– Как там войска, полк?

– В порядке, ваше высокопревосходительство, – ответил Алексей. – Войска с дальнего марша расходятся по местам постоянного квартирования. Государь к полку был милостив, смотр прошёл достойно. Даже не прогневался и со службы никого не выгнал.

– Милостив… – Суворов горько усмехнулся. – На меня его милости не хватило. А впрочем, бог с ними, с этими милостями. Не для того жил, не от земного царя теперь её ждать…

– Не терзайте себя, Александр Васильевич, – тихо промолвил Егоров. – Не о том сейчас речь.

– О чём же? – Суворов повернул к нему лицо. – О смерти? Нет, я к ней готов.

– Милости властителей приходящие и уходящие, Александр Васильевич, – произнёс негромко Алексей, – а Россия, народ, вас никогда не забудут. Вы уж мне поверьте – и через века имя Суворова будет произноситься русским человеком с великой гордостью. Да вы и сейчас не забыты, ваше высокопревосходительство. У дома всё время народ толпится. И войска надеются на поправку, ждут вашего слова.

– Войска… – Суворов закрыл глаза. – Мои чудо-богатыри.

– В войсках за вас молятся, Александр Васильевич. И из генералов многие навещать собираются, несмотря ни на что. А Багратион был? Навещал вас?

– Был, – голос Суворова дрогнул. – Был Петя. На коленях стоял. «Простите, – говорит, – не уберёг». А я ему: «Вздор, братец. Ты воин славный. Иди и служи России верой и правдой». И ты служи, Алексей. России нужны такие генералы. Вам ещё воевать и воевать. Я вижу. Не успел я беду отвести, вам придётся…

– Послужим, Александр Васильевич. – Егоров сжал его руку.

– Служите… – Суворов повернул к нему лицо. – А ты, Алексей… Ты-то почему здесь? Не боишься? Государь как узнает – немилость будет. Мне-то уже всё равно, а тебе…

– Не боюсь, – ответил Егоров. – Я присягал Отечеству, ваше высокопревосходительство, а не царедворцам. Вы мой командир, как же это мне к вам не прийти?

– Добро, – выдохнул Суворов. – Молодец. Настоящий «егерь императрицы», правильно Потёмкин тогда сказал… Только уж лучше никому не приходить, не нужно государя гневить. Пусть себе, а я-то уж его и простил…

Он замолчал, закрыв глаза. Алексей подумал, что старик уснул, и хотел тихонько подняться, но Суворов заговорил снова:

– Ты слышал, что ко мне Державин приходил? Спросил: какую бы я эпитафию для себя как полководец желал. А я ему: «Много, братец, тут слов не надо. Напиши просто: „Здесь лежит Суворов“». И он согласился. «Помилуй Бог, – говорит, – как хорошо».

– То-то и оно, – прошептал Егоров. – Полководцев много – Суворов один.

Александр Васильевич долго молчал, словно собираясь с силами, потом промолвил тихо:

– А теперь ступай, ступай, Алексей. Дела у тебя. Уважил. Навестил старика. Запомни, генерал: береги полк. Всё, что создали – выучку, традиции, дух победный, русский, – не растеряйте. Всё пригодится скоро. Всё нужно. А я тебя благословляю, как отец сына.

– Спасибо, – Алексей сжал холодную руку старика. – Спасибо, ваше высокопревосходительство. Я постараюсь.