Павел выслушал молча. О горных орудиях он знал: ещё будучи наследником, следил за тем, как Франция и Австрия испытывают лёгкие разборные пушки. Но одно дело – полигон, и совсем другое – война в таких горах, где артиллерии, по общему мнению, не место вовсе.

– Ты говоришь, они шли с вами через перевалы? Через те самые, где мулы срывались?

– Так точно, – подтвердил Алексей, – разобранными, на особых вьюках. На позиции орудие собиралось буквально за четверть часа. Французы не ждали нашего огня в таких высотах. Без гаубиц мы потеряли бы гораздо больше людей.

– Что ж, вижу, не зря тебя Суворов хвалил, – промолвил задумчиво император. – Умеешь не только воевать, но и выводы как лучше делать. Пиши реляцию, генерал. Всё, о чём говорили, подробно и по пунктам. Я распоряжусь, чтобы военная коллегия рассмотрела без проволочек. А гренады твои и гаубицы опиши особо. Может, и впрямь пригодится.

Он сделал ещё несколько шагов вдоль строя, окинул взглядом конных егерей, задержался на истёртых вальтрапах и сёдлах.

– А вот вальтрапы у вас не по уставу подогнаны. И сёдла, я гляжу, не те, что должны быть.

– Так точно, ваше величество, – ответил Егоров. – Коней в походе потеряли больше половины, дополняли трофейными. Сбрую чинили как могли.

– Знаю. – Император на мгновение обернулся к свите: – Новую упряжь и коней полку – сколько подобает. Пометьте у себя. И введите в штаты этот эскадрон, а то я помню – исключали. Пусть будет.

Кто-то из генерал-адъютантов склонил голову и сделал знак секретарю. Павел повернулся и пошёл обратно – туда, где стояла свита. И уже на ходу, не оборачиваясь, произнёс – громко, так, чтобы его слышали все:

– Молодцы! Не посрамили чести русского оружия. Два года назад я вам этого не сказал, и было за что. Теперь же говорю!

Он остановился посредине строя, обвёл взглядом шеренги и громогласно воскликнул:

– За беспримерный переход через Альпы, за доблесть в сражениях при Адде, Треббии и Нови, за верность долгу и Отечеству объявляю полку монаршее благоволение! Всем нижним чинам, участвовавшим в походе, повелеваю выдать премиальные в размере годового оклада. Офицерам, представленным к наградам, быть в Зимнем дворце в ближайший приёмный день.

– Ура! Ура! Ура-а! – ревели шеренги.

Павел переждал, когда шум затих, и повернулся к свите:

– Господа! Новое вещевое имущество и амуницию полку выдать без промедления. Приказываю военному губернатору и кригс-комиссару обеспечить всё потребное в кратчайшие сроки.

– Слушаем, ваше величество, – склонил голову граф Пален.

Ливен, стоявший чуть поодаль, сделал быструю пометку в книжечке, а Шереметев, грузно переступив с ноги на ногу, кивнул своим чиновникам. В свите зашевелились: столь прямое и недвусмысленное распоряжение означало, что проволочек император не потерпит.

Павел между тем вновь обернулся к Егорову и, понизив голос, произнёс уже без торжественности, почти по-домашнему:

– А ты, генерал, на следующей неделе ко мне. С подробным отчётом по всей кампании. Я полагаю, тебе нужно время, чтобы привести всё в порядок и подготовить бумаги. Недели хватит?

– Так точно, ваше императорское величество! Хватит! – гаркнул Алексей.

– Ну вот, предварительно передашь в военную коллегию, пусть ознакомятся, потом позову.

Император ещё раз окинул взглядом строй и, чуть кивнув в ответ каким-то своим мыслям, направился к коляске. Свита, повинуясь его резкому жесту, заспешила к лошадям. И вот тут над площадью разнеслось такое «ура», что кавалергардские кони пряданули ушами и заплясали на месте. Это была не просто уставная здравица. Глотки, привыкшие перекрикивать альпийские бури и грохот французских батарей, выдали такое троекратное, что стекла в жёлтых корпусах казарм отозвались тонким звоном.

– Ура-а-а! Ура-а-а! Ура-а-а! – летело над Семёновской площадью и городом.

Павел уже сидел в коляске, прямой и неподвижный. Он чуть помедлил и вскинул руку, отсалютовав коротко, по-военному. Потом что-то бросил кучеру, и коляска, мягко качнувшись, покатила к мосту вслед за эскортом. Свита поспешила за ней. Проезжая мимо, Ливен покосился на шеренги с тем особым, цепким выражением, какое бывает у штабных, привыкших всё подмечать, затем обернулся и коротко бросил что-то секретарю, ехавшему позади. Тот понимающе кивнул и потянулся к седельной сумке. Шереметев, грузный и краснолицый, одобрительно покачал головой. Несколько флигель-адъютантов, пользуясь тем, что император уже далеко, позволили себе улыбнуться – открыто, без столичной чопорности. Последним, задержавшись на мгновение, проехал Пален. Он нашёл глазами Егорова, коротко, чуть заметно кивнул, – и пришпорил коня.

Алексей проводил взглядом кавалькаду, скрывшуюся за мостом, и лишь когда стих цокот копыт, позволил себе выдохнуть.