Сдавать Степана и его старые милицейские связи я, естественно, не собирался.

— Поверьте, это абсолютно точная информация. Да и что тут удивительного? Вы же его мордой об пол прямо при мне возили. Уязвленное самолюбие, растоптанный авторитет и всякое такое. У него теперь на вас огромный зуб.

— Вырвем, если понадобится, — сухо констатировал Зимов. — Как думаешь, менты еще вернутся?

— Точно не знаю. Вряд ли. Вы же у себя уже всё подчистили, ловить им тут больше нечего. Скорее всего, ударят с какой-нибудь другой стороны. С какой именно — пока понятия не имею. Главное для нас сейчас — не допустить, чтобы этот Женя-Медведь нам с центром подготовки охраны подгадил. Бизнес-то перспективный.

— С центром не подгадит, — уверенно отрезал генерал. — Там у меня уже такие люди на самом верху подключены, что у Жени руки коротки туда дотянуться. Оборвут по самые плечи.

— Это отлично! — искренне обрадовался я. — Этот центр вам реально хорошее бабло принесет...

— Бабло... бабло-бабло-бабло... — Зимов вдруг как-то разом сдулся, откинулся на спинку кресла и устало потер лицо руками. Видимо, пережитый стресс всё-таки давал о себе знать, и его прорвало на откровенность. — У вас, молодых, сейчас в голове одна забота, да? Ты, Маньков, и вправду думаешь, что я только ради личного обогащения всю эту коммерцию затеваю?

Я промолчал. В силу своего немалого житейского опыта я категорически не верил в то, что подобные схемы в начале девяностых запускались ради каких-то высоких и светлых идеалов.

Генерал расценил мое молчание по-своему.

— Ты в армии-то вообще служил? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Не успел, — вывернулся я.

— Не успел... — горько усмехнулся Зимов. — А сейчас там и делать нечего. В войсках сейчас такой бардак творится, что рыдать от отчаяния хочется. Кадровые офицеры в подсобных хозяйствах картошку сажают! Свиней разводят, чтобы хоть как-то свои семьи прокормить! Всё растаскивается по кускам, материальное обеспечение вообще никакое. Да что там рассуждать... знаешь, сколько мои мужики-инструкторы зарплату не получали?

Я отрицательно качнул головой.

— Шесть месяцев! Полгода, Маньков! И в следующем месяце тоже деньги нам вряд ли перечислят, казна пустая. А мне их кормить надо! Понимаешь ты это?! И их семьи кормить надо! У меня тут, в одном только ДОСААФ, тринадцать крестных детишек!

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня.

А я сидел, пришибленный этой тирадой, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Ба-а-а... А ведь я, оказывается, в Зимове капитально ошибался. Он не только о своем кармане и генеральских лампасах думает. Он бьется за своих людей. За тех, за кого когда-то взял ответственность.

Как жаль, что такие вот идейные, правильные мужики старой закалки в диких девяностых выгребали крайне редко. Чаще всего система их безжалостно пережевывала и выплевывала. Их активно смещали с руководящих постов, а на места приходили более... практичные? Или просто беспринципные сволочи, для которых слова «честь» и «ответственность» были лишь пустым звуком на пути к первому миллиону.

— И знаешь, чем ты мне понравился, Олег? — в голосе Юрия Ивановича проскользнули непривычные, почти отеческие нотки. — Тем, что тогда наотрез отказался идти ко мне в помощники. Значит, ты не только о своей собственной заднице печешься, но и о своих людях думаешь. За спины не прячешься и своих не бросаешь. Это правильный подход. Одобряю.

Стыдно мне в этой жизни бывало крайне редко. Моя невероятно гибкая, как гимнастка, мораль обычно с легкостью находила логичные оправдания любым, даже самым сомнительным поступкам. Но именно в этот момент, под прямым и честным взглядом старого вояки, я вдруг явственно почувствовал болезненный укол совести.

Генерал видел во мне благородство, которого там и в помине не было. Ведь я-то, отказываясь от теплого места под генеральским крылом, думал в первую очередь о собственной выгоде. О личной свободе, о независимости, о перспективах грядущей приватизации, где нужно действовать самому, а не по чужой указке. О том, чтобы строить свою империю. И уж меньше всего в тот момент я переживал о судьбе Сереги. Или о Толике.

Я просто не хотел быть шестеренкой в чужом механизме. А Зимов принял этот прагматичный эгоизм за заботу о ближнем круге.

— Стараюсь, Юрий Иванович, — наконец произнес я, так и не решившись разрушить его иллюзии на мой счет.

Разубеждать генерала я, естественно, не стал. Раз уж он сам решил вылепить из меня благородного начальника, пекущегося о подчиненных — пусть так оно и будет. В суровых реалиях девяносто второго года правильная репутация в глазах нужных людей стоила ничуть не меньше, чем крепкая «крыша» или тугая пачка стодолларовых купюр.

— Ладно, — Зимов с шумом выдохнул очередное облако дыма и затушил окурок. — День сегодня долгий был, нервный. Я сейчас к старому другу на дачу поеду, он меня в баню позвал, стресс снимать. Ты, кстати, как к баньке относишься?