Согласно информации, которую Мейв собрала на Веру, та работает в пансионате для престарелых Сансет Пик уже почти год. За это время скончались два человека, которые, по документам, находились под ее опекой.

Мейв отследила ее историю трудоустройства за последние десять лет и обнаружила, что Вера не задерживается ни в одном городе дольше года. До Сансет Пик она была в Норт Пик. Городок чуть побольше, там легче затеряться. Три человека умерли, пока она за ними ухаживала. В графе «причина смерти» у всех значится «естественные причины», однако Мейв заметила одну общую деталь в каждом токсикологическом отчете: морфин.

Некоторые семьи настаивали на вскрытии, и судмедэксперт отмечал этот препарат в организме, но на этом все и заканчивалось. Никаких вопросов о том, почему в их крови оказался морфин, если его не было в листах назначений, и никто не связал эти смерти между собой.

С Верой эти смертельные случаи тоже никто не связал, потому что она перебиралась в следующий город до того, как кто-то успевал заметить след из трупов за ее тележкой с лекарствами.

Если ее прошлое хоть как-то предсказывает будущее, Вера планирует сделать Элизабет Миллс своей последней жертвой перед тем, как двинуться в следующий город.

Этого не случится.

Я поочередно разглядываю то свои ногти, то служебный вход в жилой комплекс Элизабет, ожидая окончания смены Веры. Я заходила проведать Элизабет и заодно передала девушкам на стойке регистрации, что Колин просил больше не выдавать ей никаких лекарств без присутствия свидетелей. Они ответили, что он уже звонил и озвучил именно это требование. От этого мое сердце затрепетало от восторга: его точно так же вывело из себя поведение этой медсестры, как и меня.

К тому же я заходила туда, чтобы стащить немного морфина с тележки Веры.

Я зажимаю маленький стеклянный флакон между большим и указательным пальцами, слегка встряхиваю его и наслаждаюсь мыслью о том, что сегодня — и до конца своей жизни после сегодняшней ночи — моя будущая свекровь в безопасности.

— Ты когда-нибудь пробовала морфин? — спрашиваю я Ру. Она моргает. — Я тоже нет.

Фонари вокруг здания вспыхивают через пятнадцать минут после того, как солнце начинает садиться. Спустя два часа я ловлю себя на том, что засмотрелась на контраст между темной парковкой, где я прячусь в тени, и ярким свечением окон, усыпавших стену дома. Ру уже какое-то время назад свернулась в крошечный клубок: сытая картошкой фри и согретая вниманием.

Я перевожу взгляд на еще более темную стену деревьев в стороне. Воспоминание о нашей с Колином пробежке по лесу, когда мы охотились за сердцами друг друга, оживает в теле, пробегая покалывающими мурашками вверх по шее.

На краю моего поля зрения распахивается служебная дверь, и Вера быстрым шагом направляется через парковку к своей машине. Одной рукой она придерживает объемную сумку на плече, а другой стягивает резинку с волос, позволяя черным волнам рассыпаться по спине. Я провожаю ее прищуренным взглядом, пока она проходит перед моей машиной, ни разу не посмотрев по сторонам — только прямо перед собой. Меня бесит, что она живет так беззаботно и без малейшего чувства вины, пока пытается убить мать мужчины всей моей жизни.

Она и не подозревает, что у нее больше нет права на беззаботность, ведь в этой истории она больше не хищник.

Выпрямившись, я снова дергаю за рычаг, чтобы вернуть сиденье в исходное положение.

Когда чуть раньше я бродила по району Веры, у меня был один план, но затем я подумала, что обычная передозировка морфином — слишком мягкое наказание для женщины, которая пытается забрать самую важную женщину из жизни моего будущего мужа.

Пока я сидела в засаде, до меня донесся далекий грохот поезда. Пронзительный гудок где-то там, в обволакивающей нас бескрайней темноте. И именно тогда я решила, что смерть Веры должна стать показательной. Чем-то, на что я смогу указать в следующий раз, если кто-то посмеет тронуть мою семью. Что-то, что будет кричать: «Видите, какая катастрофа вас ждет, если вы причините боль тому, что принадлежит мне?»

Я выезжаю с парковочного места, как только вспыхивают фары Веры, и успеваю встать в короткую очередь на выезд к шоссе прямо перед ней, включив поворотник. Она пристраивается сразу за мной, а все остальные машины из очереди уходят в противоположную сторону — чертовское везение, лучшего и желать нельзя.

Через милю пути по шоссе в поле зрения появляются красные огни проходящего поезда. Я резко кручу руль, виляя из стороны в сторону по дороге, после чего с визгом торможу на обочине, поднимая клубы пыли, и в спешке выбираюсь из машины. Я сгибаюсь пополам, прижав руку к груди в надежде, что у Веры сработают ее гребаные инстинкты сиделки. Боковым зрением я вижу, как ее машина замедляет ход — и правда, сработали. Она останавливается позади моего автомобиля, выходит и бежит в мою сторону, пока гул проносящегося поезда разносится ветром вокруг нас.