Неужели удар Дахака был таким безжалостным? Нос закладывает, когда я сдерживаю слезы, ноги трясутся при каждом теле, которое мы проходим. Я следую за Рошаном в оцепенении сквозь дымящиеся останки города. Слезы сжимают горло, когда мы пробираемся мимо еще полдюжины разрушающихся зданий и мертвых тел — солдат Имперского дома и Дахака бок о бок. Потери бессмысленны.

ДВ конце концов Рошан останавливается и наклоняется, и я отвожу взгляд, беспомощно давясь рвотой, пока он оттаскивает два тела в сторону, одно не больше мальчика.

— Что ты делаешь?

— Экипаж как раз за тем холмом, — говорит Рошан тихим голосом. — Надень.

Я слабо смотрю на окровавленное снаряжение, которое он снял с двух мертвых солдат, и отшатываюсь, свежая тошнота собирается в животе. Он видит мое выражение лица, и его рот сжимается.

— Дахака все еще здесь. Наш единственный шанс на побег, если нас поймают, — притвориться, что мы с ними. Переодевайся. У нас мало времени.

Слезы текут из моих глаз.

— Я не могу этого сделать.

— У тебя нет выбора, если хочешь жить.

Я знаю, что он прав, но это не мешает мне ненавидеть каждую секунду этого. Я стараюсь не думать о мертвом мальчике, но глаза все равно щиплет от печали. Я стягиваю изодранные шелковые шаровары и рваные туфельки и, застыв, натягиваю потертую нижнюю кожаную одежду, застегиваю углеродно-пластинчатую броню и зашнуровываю высокие сапоги, которые на целый размер больше. Глядя на испорченную бирюзовую ткань, я думаю о Лале. Кажется, прошла вечность с тех пор, как я праздновала с ней, а теперь я здесь, бегу, спасая свою жизнь.

— Возьми, — говорит Рошан и протягивает мне кинжал в ножнах. Не просто какой-то клинок, мой клинок, с его золотым навершием в виде симурга. Символическая ирония не ускользает от меня. Трудно не провести параллель между моим кинжалом и существом, которое я представляла внутри себя, но я игнорирую это.

Ошеломленная, я смотрю на него.

— Где ты его взял? — шепчу я.

— В твоих покоях, после того как пошел искать твою подругу. Все комнаты были пусты. Ее там не было. — Мое сердце падает от этого, но я знаю, что Клем умна. Она бы нашла способ быть в безопасности. Рошан постукивает по моему сжатому кулаку поверх кинжала. — В следующий раз тебе стоит пересмотреть свои тайники. Под матрасом было первым местом, куда я заглянул.

— Спасибо, — говорю я, и он опускает голову с кивком. Хотя я понятия не имею, зачем он схватил мой кинжал, я рада. Это напоминание о доме. О моей матери. О том, кто я. Сурайя Сааб. Дочь Хассана и Насрин Сааб. Племянница. Оружейница. Подруга. Дрожащими пальцами я пристегиваю его к поясу, его знакомый вес — мгновенное утешение.

— Вон там, — говорит он после еще нескольких минут спешки по серии боковых улиц. Он указывает на ожидающий экипаж с немалым облегчением.

Простой черный открытый экипаж стоит в тени здания вдалеке. Район вокруг кареты пустынен, но мы приближаемся осторожно. Дахака скрытны и смертоносны, и последнее, что нам нужно, — столкнуться с кем-то из них. Или с еще большим количеством королевской стражи, если на то пошло. Но удача, кажется, на нашей стороне. Мы добираемся до кареты незамеченными. Тихий всхрап лошадей внутри ближайшей конюшни заставляет меня подпрыгнуть.

— Залезай и сиди тихо, — говорит он мне. — Я добуду лошадь.

Выдохнув с онемевшим облегчением, я делаю, как он велит, приседая и пытаясь успокоить свое сбивчивое дыхание. Моя голова раскалывается, и с каждой секундой боль только усиливается. Рошан отсутствовал от силы несколько минут, но кажется, что вечность. Где же он?

— Ну, ну, ну, и что у нас тут? — тянет голос. Голос, который не Рошана.

Черт, я поблагодарила нашу песками проклятую удачу слишком рано.

Что-то острое врезается мне в затылок, и я слегка поворачиваюсь, чтобы увидеть кончик тонкого клинка, который держит мужчина, его лицо наполовину скрыто темной маской. Я вздрагиваю, когда сталь впивается в мою кожу.

Вторая фигура в плаще появляется из мрака конюшни, похожий нож приставлен к боку Рошана. Волна жара охватывает мое тело, и я сжимаю руки в кулаки. Но когда глаза принца встречаются с моими, он незаметно качает головой.

Я сдерживаю истерический смех. Неужели он предполагает, что у меня есть хоть какой-то намек на контроль? Потому что у меня нет. Мои руки — оружие нечестивого разрушения, и нет никакого рычажка выключить. Нет гореть ему рычажка милосердия. Неудивительно, что смертельная опасность была тактикой обнаружения Джаведа — эта магия не берет пленников, защищаясь. А клинок у моего горла — определенно угроза.

Мое дыхание учащается, когда паника усиливается, служа топливом для разгорающегося пожара. Я помню, как стражники испарились от прикосновения моей силы, и мое сердце бьется еще быстрее. Я думаю о павших стражниках и мертвом мальчике, чье снаряжение на мне, и издаю дикое рыдание. Я не хочу больше никому причинять боль, не хочу, я не могу...

— Сурайя.