— Твоя мать умерла, чтобы защитить тебя. Части, которые ты выбрала видеть, были твоими собственными воспоминаниями — теми кусочками ее, что были в тебе. Ты видела ее, потому что она важна для тебя. Она — большая часть той силы, которую ты несешь.

— Так ее здесь на самом деле нет?

— Не в той форме, которую ты ожидаешь, — говорит Вена. — Она — акаша, в луне и звездах, в вечно меняющейся ткани сидерической вселенной. Она — твои надежды и твои мечты, твое прошлое и твое будущее. Она — это ты, и я, и воздух, которым мы дышим. Она — жизнь, как ты ее знаешь. Она — часть твоей вечной правды.

И мы снова вернулись к прорицательской речи. Я закатываю глаза с нежной усмешкой.

— Я буду скучать по нашим маленьким беседам, Вена. Итак, как мне вернуться в Ориндхр?

— Ты уже там, Сетаре Фраматарам.

***

Моя комната в Кобане такая же, как я ее оставила — полный беспорядок. Впрочем, это неудивительно, учитывая, что половина гостиницы сгорела дотла, благодаря Джаведу. Если бы он не был уже мертв, я бы испепелила его за бессмысленные, эгоистичные разрушения, которые он оставил после себя. Но, как говорил мой отец, кобанцы не зря научились выживать в пустыне. К счастью, многие из них бежали в пески и пережили нападение. Не испугавшись вызова, жители Кобана уже отстраиваются заново.

Хотя покрытая толстым слоем сажи, моя комната была на той стороне гостиницы, которую не затронул пожар. Я смотрю на грязь, покрывающую каждую поверхность, и морщусь, перебирая свои вещи и пытаясь решить, что взять, а что оставить. Кажется, целую вечность прошло с тех пор, как мы с Лале упаковывали мой сундук для поездки в Калдари на празднование помолвки.

Лале.

Я вытаскиваю ярко-изумрудный шарф из-под кровати и прижимаю его к носу. Под запахом дыма он слабо пахнет ею — спелым виноградом и солнечным светом. Я навестила ее родителей, и мы плакали вместе, оплакивая самый яркий свет, который потерял мир. Мои глаза щиплет от подступающих слез. Я наконец позволила себе горевать, но боль все еще слишком свежа и остра. Подозреваю, пройдет время, прежде чем я смогу думать о ней без рыданий.

Дух Лале был подобен вспышке пламени, озарявшей все, к чему прикасался, и даже если это длилось недолго, я всегда буду помнить его тепло и сияние. Она жила с такой радостью, смакуя каждый момент. Она была безоговорочно собой и дорожила каждым днем, как драгоценным даром.

Не волнуйся обо мне, представляю, как она говорит сейчас. Жизнь для живых, и тебе, моя подруга, нужно жить. Только, пожалуйста, используй немного блеска для губ и, может быть, капельку сурьмы. И ради всего святого, попытайся сделать что-нибудь с этими волосами.

Я улыбаюсь сквозь слезы и завязываю ее шарф вокруг своего хвоста серией стильных узлов. Мне нравится думать, что души, покидающие смертный план, оказываются среди звезд, наблюдая за своими близкими. Я надеюсь, что, где бы она ни была, Лале счастлива.

Застегнув две сумки с моими самыми ценными вещами — в основном моими книгами и кое-какими кузнечными инструментами — я открываю окно и вдыхаю свежий воздух. Пустыня переливается, как расплавленное золото, под лучами полуденного солнца. Набросок Калдарийского дворца, подобный тому, что был в моей мастерской, лежит разбитый у моих ног. Должно быть, он упал со стены от одного из взрывов.

Я касаюсь разбитого стекла с мечтательной улыбкой, представляя в голове мамину картину. Я помню, как думала, что она не отдает должное дворцу, и это все еще правда. Дворец все еще великолепен — и, надеюсь, когда Рошан проснется, чтобы принять мантию и короноваться как его новый король, он будет прекрасен и внутри.

Мои воспоминания разрозненны после того, что случилось в храме, но Аран написал моему отцу, что Рошан жив, хотя все еще без сознания. Ради блага королевства его состояние держится в тайне.

Я до сих пор не могу представить Рошана королем Ориндхра, но не сомневаюсь, что он будет лучшим правителем, чем его гнилой брат. Все четыре дома и бездомные широко приняли его как своего нового лидера. Не имело значения, что он родился по другую сторону одеяла, не тогда, когда его матерью была сестра королевы. Он кровный потомок Императорского Дома. Что касается Дахака, я не могу думать о них без противоречивых чувств и боли. Возьмет ли Хамид на себя руководство по-настоящему теперь, когда Рошан станет королем?

Будут ли они вообще нужны?

Если Рошан станет королем, несомненно, он позаботится, чтобы все те люди в Нириэле были в безопасности и получили жизнь, которую заслуживают. За это и боролись Дахака — простое право выбирать, как жить.

Дом Фомальгаут отрицал какую-либо причастность к существованию магов смерти или знание какого-либо Элонийского пророчества, связанного с ритуалами Морварид. Остальные маги затаились, но, как сказала Вена, судьбы будут спать, пока их не призовут... если Феро попытается подняться снова.