Скажи мне кто-нибудь три месяца назад, что буду сидеть в зале суда, смотреть на монстра, который не просто вырастил меня, но и калечил немыслимыми способами, и при этом не возникнет желания бежать к ближайшему унитазу – я бы рассмеялась ему в лицо.

Но вот она я. Сижу на ряду позади стола окружного прокурора. Рядом Маттео крепко сжимает мою руку, справа – брат. И я... не умираю внутри.

Не могу сказать, что я в порядке – вряд ли вообще когда-нибудь буду, если дело касается этой темы, – но я выживаю, дышу и продолжаю жить, несмотря на все, через что пришлось пройти за последние недели.

В ту ночь, после того как сказала Маттео, что готова встретиться с реальностью лицом к лицу, готова бороться, мы остались в домике. Вернулся Калеб, и сами приготовили пиццу, включили фильм.

Это было максимально далеко от нормальности, но я до сих пор с теплом вспоминаю тот вечер. Во-первых, потому что Маттео впервые сказал, что любит меня. Во-вторых, потому что двое самых важных людей в моей жизни были рядом, и я никогда этого не забуду.

Возвращение в город на следующий день, после трех суток полной изоляции, стало настоящим шоком.

Тристан оказался прав: Нина проявила невероятное понимание и чуткость. Мне дали восемь недель отпуска с сохранением рабочего места. Знание того, что на мне больше не висит этот груз, что есть тихая гавань и возможность вернуться к любимому делу, когда я буду готова... До сих пор не перестаю ее благодарить.

Потому что мне нужно было это время. Я бы ни за что не смогла вернуться на работу и делать вид, что ничего не произошло. Не после того, как все изменилось.

Калеб временно переехал к нам, потому что журналисты разбили лагерь перед входом в дом. Я почти три недели не могла высунуть нос на улицу. Единственным, что спасало от сумасшествия, был спортзал в комплексе – а точнее, беговая дорожка. Я наматывала километры на тренажере, а Маттео всегда был рядом, бежал на соседнем.

Сказать, что мне повезло иметь такого партнера, как Маттео, в этот период – значит не сказать ничего. В те долгие часы, когда сон не шел, когда на меня давил груз осознания того, что теперь весь мир наблюдает за мной и знает о прошлом, Маттео становился кислородной маской. Он помогал мне делать каждый вдох сквозь тяжесть.

Я обязана ему жизнью, как бы ни спорил с этим утверждением.

Как и своему психотерапевту.

Я созванивалась с ней каждый божий день на протяжении тех трех недель, пока будни состояли из бесконечных бесед с адвокатами и часов, проведенных перед телевизором, где крутили новости о моей истории и о других девушках, которые продолжали заявлять о себе. После первых, самых изнурительных недель я сократила количество сеансов до трех, а затем и до двух раз в неделю.

Мы все еще работаем в этом режиме. Оказывается, когда мир обсуждает твою травму, а изрядная часть людей решает назвать тебя лгуньей, мозг внезапно разблокирует целый новый пласт воспоминаний – просто чтобы доказать: да, это действительно было.

Этот аспект давался особенно тяжело, и я знаю, что Маттео тоже; просто никогда не признается в этом вслух. Но как могло быть иначе? Как могло не ломать его, когда он подходил, чтобы просто обнять меня, а в следующую секунду я видела перед собой не его, а нависающего отца? Как могло не бить по нему, если случайно брошенная им или Калебом фраза мгновенно отбрасывала в те времена, когда мне было шесть, и я слышала, как отец шепчет на ухо те же самые слова?

Это чертовски выматывает – видеть, как все ходят на цыпочках, боясь лишний раз вздохнуть, просто потому, что твой разум наконец-то позволил тебе вспомнить то, от чего так долго защищал.

Терапия, при всей потрясающей эффективности, имеет пределы. В сутках не так много часов, а человеческая психика способна переварить лишь определенный объем боли за короткий срок. Это тоже выматывает – по совершенно иным причинам, – но оно того стоит. Стоит продолжать приходить на сеансы, потому что потом самые жуткие кошмары перестают так часто преследовать тебя во сне. Триггеры, от которых раньше сносило крышу, начинают слабеть.

И вдруг ты понимаешь, что можно жить. Воспоминание становится переносимым.

Ровно до того момента, пока на поверхность не всплывает новое, и ты снова оказываешься в исходной точке.

Вот чего люди по-настоящему не понимают о травме. Это не просто одно крупное событие, о котором можно поговорить и забыть. Это тысячи мелких деталей и запутанных моментов, за которые цепляется мозг – как тысячи порезов от бумаги. Все они одинаково глубокие, из всех одинаково хлещет кровь, и каждый отчаянно нуждается во времени и внимании. Но у тебя всего две руки, чтобы попытаться исцелить их все разом. По крайней мере, я вижу это именно так.

В общей сложности заявили о себе тридцать семь девушек. Я не разговаривала ни с одной из них. Стыд и чувство вины за то, что боль причинил мой отец, сковывают язык и сердце.

Тридцать семь.

Тридцать семь искалеченных и извращенных детских судеб. Самой младшей было шесть.