— Ты поможешь рассказать ей, — под ее ошеломленный вздох я влетаю в дом и зову маму, отрезая Лайле путь к отступлению. — Мам! Лайла пришла!

Лайла заходит следом, бормоча себе под нос:

— Ты у меня в долгу.

Я выдавливаю из себя улыбку, когда из-за угла в пижаме вышаркивает мама. Ей с каждым днем становится все хуже. Надо было рассказать раньше, но я хотела дождаться, пока деньги поступят на счет. К тому же, часть меня просто эгоистично тянула время.

Я до ужаса боюсь ее реакции.

Но еще больше боюсь, что мама откажется от лечения, а мне придется и дальше смотреть, как она умирает.

Мама раскидывает руки, и на ее лице появляется искренняя улыбка.

— Лайла, ты присоединишься?

Лайла обнимает ее, но нежнее обычного, стараясь быть осторожнее с хрупким телом.

— Конечно, Триша, — отстранившись, она приобнимает маму за плечи и ведет в гостиную. — Какую документалку будем смотреть?

Мама тут же оживляется.

— Вышел новый разоблачающий фильм про Джека Потрошителя. Представляете, они наконец-то выяснили, кто он такой!

Телефон в кармане вибрирует. Достав его, я оказываюсь совершенно не готова к тому, что вижу на экране. Я с шипением втягиваю воздух: это фотография полуголого Грейсона.

Конечно, в кадре не так уж много видно – только блестящая кожа торса, выглядывающая из-за контейнеров с едой на вынос, которые он расставил перед собой. Я даже не замечаю, что улыбаюсь, пока не начинают болеть щеки.

Грейсон: Киран сожрал всю еду, пришлось заказывать на вынос. Официально заявляю: по сравнению с твоей готовкой – это отстой

Не успев осудить себя или даже просто задуматься об этом, я поспешно сохраняю фотографию.

Белла: Уверена, все не ТАК уж плохо

Ответ приходит мгновенно. Любые остатки тревоги о том, что я чем-то обидела этого гигантского золотистого ретривера в человеческом обличии, улетучиваются по мере того, как читаю сообщение.

Грейсон: Я выставил это за дверь. Даже муравьи разбегаются в разные стороны

Белла: Делаешь подношения сородичам?

Грейсон: Намекаешь, что я маленький?

Белла: Сам знаешь, что ты не маленький.

Грейсон: Правда?

Грейсон: Теперь у меня комплексы

Грейсон: Ты обязана это исправить

— Белла?

Я резко поднимаю голову на голос матери.

— Ммм? — отзываюсь я.

Ее взгляд, кажется, проникает в самую душу.

— И кто же заставляет тебя так улыбаться?

Услышав мамин вопрос, из-за угла с округлившимися глазами выруливает Лайла.

— О-ой, да никто! Просто смешной мем попался, — запинаюсь я и, быстро проходя мимо них, бросаю через плечо: — Давайте уже включим фильм!

Единственное, что мама всегда вычисляла безошибочно на протяжении всего моего взросления – это когда кто-то нравился. Она была словно ищейка в аэропорту, а я – гранатой. Понимала это даже раньше меня самой, и именно поэтому, когда продолжает коситься и улыбаться своим мыслям, меня охватывает настоящая паника.



По экрану ползут титры второго за вечер документального фильма, и я кожей чувствую, как Лайла прожигает взглядом дыру в моем виске. И это не считая непрерывно вибрирующего телефона, на который она, без сомнения, яростно строчит сообщения с требованием поскорее рассказать все маме, пока та не взорвалась.

Мама всегда имела особое влияние на Лайлу. Подруга никогда не умела долго хранить секреты. Моя мама для нее как вторая мать, и это взаимно.

— Кто-нибудь собирается заговорить? — неожиданно спрашивает мама.

Я выпрямляюсь.

— Заговорить о чем?

— О чем бы там Лайла ни писала в сообщениях, требуя, чтобы ты все рассказала.

Я хмурюсь.

— Как ты...? — я резко поворачиваюсь к Лайле. — Ты ей рассказала?!

— Нет, а вот ты только что проговорилась, — улыбка мамы получается слабой, и я понимаю – она очень устала.

— Просто расскажи, Белла.

Глубоко вздохнув, я выпрямляюсь; Лайла делает то же самое на диване рядом с мамой.

Сорви пластырь, Белла.

Просто сорви пластырь.

Собрав всю волю в кулак, я произношу:

— Я нашла деньги, необходимые для лечения. Говорила с доктором Стюартом, ты начинаешь медикаментозный курс и длительную программу лечения в понедельник.

Глаза мамы больше не кажутся тусклыми и кроткими. Они лезут на лоб от удивления, челюсть отвисает. Я перевожу взгляд на Лайлу и обратно. Мы обе ждем.

— Мам? — осторожно зову я. — Ты слышала?

Конечно, слышала, что за дурацкий вопрос. Именно поэтому она и впала в ступор. Мама ничего не говорит, только медленно моргает, словно пытаясь понять, сон это или реальность.

Ее губы шевелятся, но звука нет. Я ее сломала?

— Триша? — мягко зовет Лайла, и на лбу залегает тревожная морщинка.

Как же я рада, что Лайла здесь.

Наконец, мама берет себя в руки и спрашивает:

— Как?

— А вот тут... тебе нужно сделать глубокий вдох и выслушать.

Она подается вперед и тоже садится ровнее.