Серебряный. Массивный. С печаткой, в которую был вставлен изумруд. Камень был крупный, чистый, глубокого зелёного цвета. Даже в тусклом свете, проникавшем из гостиной через приоткрытую потайную дверь, он поблёскивал. И излучал ману.

[Милый, осторожнее. Я теперь куда лучше воспринимаю ману через тебя, но я не могу гарантировать, что тут нет никаких ловушек или чего-то подобного.]

Я подошел, аккуратно провел рукой над книгой. Никакой реакции. Медленно взял перстень со страницы. Повертел, рассмотрел.

Работа была простая, но явно мастерская: ровная полоса серебра без вычурных завитков, надёжное гнездо под камень, ни следа неровностей или заусенцев. Ни гравировки, ни надписей. Ювелир знал своё дело и не пытался произвести впечатление.

Перстень отправился в карман жилета.

Потом я попробовал взять книгу. Осторожно подвёл пальцы под переплёт, чуть приподнял.

Прямо на моих глазах рассохшаяся бумага начала крошиться, распадаться на хлопья, стоило мне нарушить положение, в котором книга пролежала неизвестно сколько лет. Я поспешно опустил её обратно, но часть разворота уже превратилась в труху. Мелкие бурые частицы осели на стол, на мои пальцы и на рукава пиджака.

Очень жаль. Но бумага, пережившая десятилетия в замкнутом пространстве, не обязана была терпеть человеческие руки.

Больше в кабинете смотреть было не на что. Всё ценное здесь лежало на виду, и я его уже забрал.

Я вышел из кабинета и потянул потайную дверь за прикрученную к ней полку. Она закрылась с тем же негромким щелчком, и деревянные панели встали на место так плотно, что найти шов взглядом было невозможно.

В гостиной я отряхнул пиджак от книжной трухи и копоти, проверил манжеты, расправил галстук. Сел на диван, налил себе чаю из чайника, который Ева оставила на столике. Чай был еле тёплый. Я сделал глоток и откинулся на подушки, ожидая хозяйку.

Ева вышла из ванной минут через десять. Мокрые волосы до плеч, чистое серое платье без пятен краски, босые ноги.

— Ну что, готов смотреть мои шедевры? — с энтузиазмом спросила она.

— Всегда готов, — сказал я, ставя чашку на столик.

— Только честно. Если что-то ужасно, так и скажи. Я взрослая девочка, переживу!

Я кивнул, подозревая, что услышать «ужасно» она готова примерно так же, как кошка готова упасть в воду. Но спорить не стал.

Шедевров оказалось много. Ева писала маслом, акварелью, углём, иногда, судя по текстуре, всем сразу на одном холсте. Работы висели на стенах, стояли вдоль стен, на мольбертах, прислонённые к книжным полкам, лежали стопками на подоконниках. Часть была закончена, часть нет, а некоторые, судя по всему, находились в таком состоянии, когда автор ещё не решил, готовы они или нет.

— Вот, — она повернула ко мне первый холст. — Портовая набережная на закате. Видишь мачты?

Мачт я не видел. Были оранжевые и сиреневые пятна, линия горизонта, размытая до неузнаваемости, и нечто вертикальное в правом углу, которое при должном воображении можно было принять за мачту. Или за фонарный столб.

— Вижу, — сказал я. — Свет хороший.

В живописи я разбирался примерно так же, как в балете: мог отличить хорошее от плохого, но объяснить почему не сумел бы. Зато мог оценить качество подрамника, натяжку холста и добротность красок.

— А вот это я писала три ночи подряд, — Ева подтащила к свету большой холст, держа его обеими руками. — Старый порт со стороны Литейного. Видишь, как свет ложится на воду?

Свет на воду ложился убедительно. Я сказал это, и Ева расцвела.

— Правда? А вот Федоров сказал, что вода у меня мёртвая. Представляешь? Мёртвая! Я чуть не запустила в него этюдником.

— Федоров не прав, — сказал я, не имея ни малейшего представления о том, кто такой Федоров.

Следующие два часа прошли в этом же режиме. Ева показывала, объясняла, размахивала руками, проливала чай на пол и не замечала. Рассказывала истории про каждую третью картину, перескакивала с темы на тему, забывала, о чём говорила, и начинала сначала.

В какой-то момент вскочила, чтобы повернуть очередной холст к свету, и при этом задела мольберт, который слегка качнулся, но не упал. Я заметил, что мольберт привинчен к полу. Видимо, опыт.

Я слушал, кивал, задавал вопросы, когда пауза затягивалась, и в целом вёл себя так, как ведут себя все гости художников: с терпеливым интересом. С настоящим Петром Ева была знакома шапочно, из общей компании, и это очень облегчало задачу: не нужно было помнить общие разговоры, общих друзей или общие вечеринки. Достаточно было слушать. А Ева в основном говорила сама, и делала это с удовольствием.

Между делом она рассказала, что продала две акварели на прошлой неделе, получила заказ на портрет от какого-то купца и собирается начать серию видов Грозова с воды.

— С лодки буду рисовать. Надо найти лодочника, который не будет грести, когда я скажу «замри». Знаешь такого?

— Не знаю. Но могу поспрашивать, — ответил я.

— Ой, правда? Было бы чудесно!