— Смешно, — она подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Все так думают. И я так думала. Думала: ну вот, просто надо собрать волю в кулак, все же худеют как-то, значит, дело во мне, я слабая. Мотивация, пряник, не работает. Значит, мне нужен кнут. Настоящий. Такой, от которого не увернёшься и не договоришься с собой. — Она провела ладонью по глазам, размазав слёзы. — Я услышала про Перо Доказательства от одной знакомой. Та рассказывала за чаем, просто историю. Мол, есть такой артефакт: напишешь обещание, и если не выполнишь, умрёшь. Страшный, говорит, запрещённый, но существует. А я сидела и думала: вот оно. Если буду знать, что за срыв заплачу жизнью, то точно удержусь. Уж помирать-то из-за пельменей я не захочу.

Логика была ужасающая и при этом внутренне безупречная. Человек, потерявший веру в собственную волю, ищет внешнюю силу, которая волю заменит. Перо Доказательства заменяло волю страхом смерти. Идеальный кнут для тех, кто отчаялся.

— Где вы его достали? — спросил я.

— На чёрном рынке, — тихо ответила Ольга. — Через перекупщика. Мне дали контакт, я встретилась с человеком на набережной, он показал ручку, назвал цену. Заплатила много, но мне было уже всё равно, я решилась. Потом отнесла к Вольскому, он подтвердил подлинность. Долго правда отговаривал. Объяснял, чем грозит. Я сказала, что всё понимаю и побежала домой и… поторопилась

— С чем? — не поняла Ася.

Ольга встала. Движение далось ей с заметным трудом, поскольку она качнулась, ухватилась за подлокотник кресла, выпрямилась. Ушла в соседнюю комнату. Слышались медленные шаги, скрип дверцы шкафа, шорох. Вернулась через минуту. В одной руке несла перьевую ручку, в другой небольшой блокнот в кожаной обложке тёмно-бордового цвета.

Ручка была красивая: позолоченный корпус, изящный, с тонкой гравировкой по ободку, тёмное перо с аккуратным расщепом. Выглядела дорого и совершенно безобидно, и если бы я не знал, что это такое, принял бы за подарочную канцелярию. Ну, еще, если бы не видение маны. Теперь я четко ощущал мощную энергию, исходящую от пера, причем такую, какой не видел еще никогда: темную, даже зловещую. Впрочем, оно и не удивительно.

Я протянул руку, и Ольга вложила ручку мне в ладонь. Она была заметно теплее, чем положено металлическому предмету в прохладной комнате.

Блокнот Ольга открыла сама, на последней странице, и протянула мне.

На странице, аккуратным, округлым почерком, чернилами, которые за две недели чуть побледнели, но оставались вполне разборчивыми, было написано:

«Я не буду есть и не выйду из квартиры,

пока не похудею до 55 килограммов».

Я перечитал. Потом ещё раз. Потом посмотрел на Ольгу.

— Пятьдесят пять? — переспросил я.

Она отвела глаза.

— Сколько вы весили, когда написали это? — спросил я.

— Восемьдесят три.

— А сейчас?

— Семьдесят пять. Может, чуть меньше. У меня есть весы в ванной, но в последние дни я перестала взвешиваться. Не хочу уже знать.

Восемь килограммов за две недели полного голодания. Я не был ни врачом, ни спортсменом, но Катя у меня следила за фигурой в молодости, да и потом, когда заболела, в медицинские тонкости пришлось погрузиться волей-неволей.

Так что я понимал, что первые килограммы при голодании уходят быстро: организм теряет воду, запасы гликогена, содержимое кишечника. Это не жир, это балласт. Потом процесс замедляется. Тело переключается на экономный режим, начинает беречь каждый грамм настоящих запасов.

Оставшиеся двадцать килограммов при полном отсутствии пищи могут растянуться на три-четыре месяца. Если организм вообще столько протянет без необратимых последствий для почек, сердца и всего остального.

— Расскажите про механизм, — попросил я. — Что именно происходит, когда вы пытаетесь поесть?

Ольга вздрогнула. Память об этом была свежей и болезненной.

— Я беру еду, подношу ко рту, и… сердце. — Она приложила ладонь к груди. — Сжимается. Очень больно. Стоит убрать еду от лица, отпускает. Мгновенно. Я пробовала несколько раз в первые дни: по-разному, маленький кусочек, быстро, не думая, с разбега, зажмурившись. Без разницы. Каждый раз одно и то же. На третий день я перестала пробовать. Слишком страшно. Там такая боль, что кажется: ещё секунда, и сердце остановится.

— А с квартирой?

— То же самое. Стоит занести ногу над порогом, как начинается. И, насколько мне известно, если повредить бумажку, на которой написано обещание, то результат будет тот же.

Я подумал.

— Пить вы можете?

— Да. Воду, чай. Вино пила, — она опустила глаза. — Много пила. Чтобы хоть немного заглушить голод и уснуть. С этим проблем не было, ни разу.

— Вино, чай, вода, — повторил я. — Всё жидкое проходит свободно? Сердце не реагирует?

— Нет. Ни разу.

Я кивнул. Положил блокнот на колено и ещё раз перечитал формулировку. «Я не буду есть». «Не выйду из квартиры». Два ограничения. Одно условие: «пока не похудею до 55 килограммов». Каждое слово имело значение. И у каждого слова были границы.