— Ко мне уже с работы приходили, — Ольга уже почти шептала. — В разные дни. Спрашивали, всё ли в порядке. Я отвечала через дверь, что болею, и скоро выйду. — Она всхлипнула. — Не могу сказать правду. Даже если забыть про то, какой стыд то, что с решила с собой сотворить, Перо куплено на чёрном рынке. Если станет известно, будет скандал. Потеряю работу, а работа для меня всё, это единственное место, где меня ценят. И за покупку нелицензированного артефакта такого класса, мне говорили, положен серьёзный штраф, а может, и арест. А если не выйду из квартиры в ближайшую неделю-другую, меня точно уволят…

Слёзы потекли по её щекам. Она не стала их вытирать. Просто сидела и плакала, тихо, без всхлипов, без рыданий, одними слезами, и это было тяжелее любой истерики. Истерика требует сил, а у Ольги сил не осталось.

Ася рядом со мной молчала. Но я видел, как побелели костяшки её пальцев на подлокотнике. Ася могла быть резкой, нетерпеливой, язвительной, но чужое горе она чувствовала остро.

Я подождал, пока Ольга немного успокоится. Потом сказал спокойно и ровно:

— Ольга Викторовна, я попрошу Ефросинью побыть с вами. А мне нужно ненадолго отлучиться.

Ольга подняла мокрые глаза.

— Куда вы? — спросила она.

— На рынок.

Она моргнула. Ася тоже посмотрела на меня с недоумением, но спрашивать не стала. Я встал, поправил пиджак, взял блокнот со стола и ещё раз перечитал формулировку. Посмотрел, сколько места остаётся на строке после последнего слова первой строчки. Вернул блокнот.

— Вернусь через полчаса. Ася, посиди с Ольгой Викторовной. Поговори, отвлеки её, — попросил я.

— А что ты собираешься купить на рынке? — Ася приподняла бровь.

— Фрукты, — ответил я и вышел за дверь.

Там, на улице было темно и прохладно. Фонари горели через один, отбрасывая на мостовую жёлтые круги. Пахло вечерней сыростью и где-то далеко, из открытого окна, жареной картошкой. Я пошёл направо, вспоминая, что по дороге сюда видел вывеску рынка через два квартала.

Перо наказывало за нарушение болью в сердце, и если верить Лавке, эта боль при настоящем нарушении перерастёт в остановку. Ольга умрёт.

Значит, нарушать нельзя. Нужно обойти.

Первое ограничение. «Не буду есть». Что значит «есть» для магического артефакта, привязанного к написанному тексту? Перо реагировало, когда Ольга подносила твёрдую пищу ко рту. Но не реагировало на жидкость. Вино содержит сахар и калории. Чай, хотя и минимально — тоже. Значит молоко, горячий шоколад, кисель — все это теоретически разрешено и всё это питательно, калорийно, содержит вещества, необходимые для жизни. Всё это «пьют», а не «едят».

Перо не отслеживает питательную ценность. Оно реагирует на действие: «есть» в бытовом смысле этого слова. Пить можно. Есть нельзя.

Граница между «есть» и «пить» проходит не по содержанию, а по способу. Компот, сок, бульон: это «пить». Каша, хлеб, мясо: это «есть». Где-то посередине находятся жидкие каши, пюре, какие-нибудь крем-супы. Но если подать такой в чашке и пить через край, для языка, для бытовой логики, для Пера, привязанного к формулировке, это будет «пить».

Этот вариант не гарантия успеха. Но высокая вероятность есть. И начинать нужно с самого простого, но при этом калорийного, чтобы восстановить энергию. Сок. Или, скорее, компот.

Я шестьдесят лет работал с механизмами. Каждый из них подчиняется своим правилам, и если понять правила, то можно найти способ заставить механизм делать то, что тебе нужно, не ломая его. Перо Доказательства тоже было было механизмом.

Рынок нашёлся через два квартала, как я и помнил. Половина торговцев уже собирала товар, но фруктовые ряды ещё работали.

Я прошёл вдоль прилавков, выбирая быстро и по делу. Яблоки: мягкие, спелые, с лёгкой кислинкой, те, что хорошо развариваются. Груши: крупные, сочные. Горсть слив, тёмных, сладких. Продавщица, полная тётка в цветастом платке, взвесила всё на медных весах, ловко щёлкая гирьками.

— Семьдесят три рубля, — объявила она.

Я заплатил, сложил покупки в бумажный пакет. Уже уходя, заметил на соседнем прилавке банку мёда. Купил полфунтовую банку. Оставалось только проверить.

Когда я вернулся, Ася сидела рядом с Ольгой на диване и держала её за руку. Ольга больше не плакала, но глаза были красные, а лицо осунувшееся. На столике стоял пустой стакан в подстаканнике.

— Ольга Викторовна, — сказал я. — Где у вас кухня?

— По коридору налево, вторая дверь.

Кухня была просторная, как и всё в этой объединённой квартире. Та же барахолочная обстановка: разнокалиберные стулья, стол с поцарапанной столешницей, старый буфет с разнобоем посуды внутри.

Плита, однако, была приличная, чугунная, на четыре конфорки. Кран над раковиной работал, вода шла. В шкафу под раковиной нашлась большая кастрюля с потемневшим дном.

Я помыл яблоки и груши, порезал крупно, сливы разломил пополам, вынул косточки. Сложил всё в кастрюлю, залил водой на три четверти. Вылил половину банки меда. Ольге нужны были калории, а не диетическое питание. Зажёг конфорку, поставил кастрюлю и убавил пламя до минимума.