[Сейчас уснёшь. Не сопротивляйся.]

Меня окружило тепло. Мягкое, обволакивающее, поднимающееся от матраса, от стен, от самой ткани здания. Веки потяжелели.

— До встречи.

[До встречи, милый.]

Я успел подумать, что это похоже на наркоз, и уснул.

***

Первым вернулось обоняние. Я ещё не открыл глаза, но уже чувствовал: что-то изменилось. Запах дерева был прежним, знакомым. Но к нему добавился другой слой: не запах в обычном смысле, а ощущение присутствия чего-то, что пронизывало доски пола, стены, потолок. Как если бы воздух стал гуще и обрёл текстуру.

Видимо, это и была мана, о которой говорила Лавка.

Я открыл глаза.

Комната выглядела так же: кровать, тумбочка, шкаф, узкое окно, через которое падал дневной свет. Но поверх привычной картинки лежала ещё одна. Не золотистые нити, как через монокль, нет. Полнее. Объёмнее.

Монокль показывал один слой реальности, узкий, чёткий, ограниченный рамкой линзы. Это было другое. Сейчас я воспринимал ману не глазами, а всем сразу.

Слух уловил тихий гул на грани слышимости, пульсирующий, с ритмом, который совпадал с биением моего собственного сердца.

Кожа ощутила лёгкое покалывание, как от статического электричества, только мягче. Сильнее у головы, которая была ближе к стене (там, где сеть Лавки была плотнее), слабее у ног к центру комнаты.

Вкус: тёплый, медный, едва уловимый на кончике языка.

А еще я чувствовал саму Лавку. Ее стены будто пульсировали. Я чувствовал её нервную систему: густую сеть, которую раньше видел только через монокль, а теперь воспринимал целиком, всем телом.

Она была повсюду, в каждой доске, в каждом гвозде, в каждом стыке между кирпичами. Живая. И я был внутри неё, как клетка внутри организма, и впервые осознавал масштаб целого.

Сел на кровати. Голова была тяжёлой, тело ватным, а во рту пересохло. Но новое восприятие не зависело от самочувствия: оно работало фоном, непрерывно, без усилий. Отключить его было нельзя. Можно было только привыкнуть.

[Доброе утро, милый. Хотя правильнее сказать «добрый день». Ты проспал почти трое суток.]

— Трое? — повторил я хрипло.

Не ожидал, что это настолько затянется.

[Два дня и семнадцать часов, если точно. Процедура прошла хорошо. Как ты себя чувствуешь?]

— Как будто меня разобрали и собрали заново.

[Примерно это и произошло. Привыкнешь за день-два. Восприятие маны будет фоновым, оно не отключается. Со временем научишься его фильтровать.]

Я встал. Ноги держали, хотя и неуверенно. Оделся: привычный костюм-тройка, жилет, часы в карман, монокль в нагрудный. Пошел на кухню.

Здесь всё было как и раньше. Но теперь я чувствовал ману в каждом предмете: слабую, остаточную, впитанную от стен Лавки. Набрал воды в кружку: вода тоже имела привкус маны, чистый, прохладный, с лёгкой вибрацией. Поставил на плиту. Пока грелась, нашёл банку с молотым горьким, заварил. Горький с маной ощущался иначе, появилось послевкусие, которого раньше не было.

Спустился в торговый зал.

Ася стояла за прилавком и, увидев меня, расплылась в широкой улыбке.

— Доброе утро, спящая красавица, — сказала она.

— Три дня спал, — ответил я. — Действительно как принцесса Диснея.

— Чего? — не поняла она.

— Не важно.

— Ты храпел. Лавка говорит, что не храпел, но я слышала через стену, между прочим!

[Он не храпел. Он просто дышал интенсивно.]

— Синонимы! — отрезала Ася, явно тоже это услышав. Похоже, обещанная трансляция на других людей тоже была успешно активирована.

Это радует, теперь мне не придется работать передатчиком.

Я прошёл через зал, на ходу отмечая изменения: новым восприятием каждый артефакт на полке звучал иначе, пульсируя маной.

А в туалете я впервые посмотрел в зеркало. И замер.

На лице красовались нарисованные углём круглые очки (толстые рамки, дужки уходят за уши, старательно), кошачьи усы (шесть штук, по три с каждой стороны, аккуратные, ровные, с небольшим изгибом на концах) и слеза под левым глазом, крупная, чёрная, выразительная. Работа была тщательная, даже изящная: линии ровные, симметрия соблюдена. Кто-то рисовал не торопясь, с удовольствием, с художественным вкусом, прекрасно зная, что я не проснусь.

Я вышел обратно в зал.

— Ася.

— Да? — Невинный голос. Невинные глаза. Уголки губ, впрочем, дрожали.

— Это что за художества? — я обвел лицо пальцем пару раз.

На этом моменте она не выдержала. Хохот был такой, что Лиза на стене вздрогнула. Ася согнулась пополам, держась за прилавок, и смеялась до слёз. Она пыталась что-то сказать, но получалось только «ты бы видел…» и снова хохот.

И, неожиданно, к смеху колдуньи присоединилось тихое хихиканье Лавки.

— И ты, Брут? — поинтересовался я у потолка.

[Я была сообщницей. Признаюсь без раскаяния.]

— Предательница.

[Она была очень убедительна. И ты действительно выглядел смешно.]