Страховая располагалась на Парадной, в здании с колоннами. Ещё одна очередь, ещё одна скамья, ещё один клерк, постарше, с жиденькими бакенбардами и очками на кончике носа. Он долго листал реестр, водя пальцем по строчкам с выражением человека, который точно знает, что ничего хорошего не найдёт, но обязан проверить.

— Квартира по адресу Весенняя, четырнадцать, дом три? Страхового полиса на данный адрес не зарегистрировано, — выдал он.

Я ожидал этого. Воронов, по всей видимости, не озаботился страховкой. Молодой, двадцать два года, вряд ли думал о таких вещах.

— Без полиса возмещение не предусмотрено, — продолжил клерк. — Могу предложить консультацию по оформлению нового полиса на другой объект.

— Благодарю. Не нужно.

Следующий визит: жилищная инспекция (другая контора, другой конец города, ещё одна очередь). Инспектор, женщина с усталым лицом, сообщила, что жар от пожара повредил перекрытия, потолок в квартире над моей деформирован, а пламя из окон испортило оконные рамы соседям сверху. Ущерб оценивается в тридцать тысяч рублей.

— Компенсация ложится на владельца квартиры, в которой произошёл пожар, — сказала она. — Если только вы не докажете, что поджог совершён третьим лицом.

— Поджог подтверждён пожарными.

— Подтверждён факт. Не установлен виновник. Для снятия ответственности с владельца необходимо либо заключение следственного отдела с указанием виновного лица, либо показания не менее двух свидетелей.

— У меня есть свидетельница, которая подтвердит, что меня не было дома в момент пожара.

— Кто?

— Ефросинья, моя работница. Мы тогда были вместе в лавке.

Инспектор покачала головой.

— Работница. Заинтересованное лицо. Её показания не могут быть приняты как основание. Нужен свидетель, не связанный с вами трудовыми или родственными отношениями, и таких нужно два.

Я вышел на улицу. Постоял. Подумал. В лавке в тот вечер были клиенты, но их имён я не знал и, насколько помнил, никто из тех, кто приходил ближе к вечеру, даже ничего не купил.

Продолжая думать, направился в банк. Мраморная лестница, медные перила, запах денег (особый запах, который есть в каждом банке каждого мира: смесь бумаги, металла и чьих-то несбывшихся надежд). Очередь была короткой: к оценщику недвижимости ходили нечасто.

Оценщик, сухой мужчина с пергаментной кожей, долго изучал документы. Перекладывал листы слева направо, делал пометки карандашом, один раз хмыкнул (при виде суммы ущерба, полагаю). Потом положил ладони на стол и посмотрел на меня поверх очков.

— Трёхкомнатная, второй этаж, Заречье. В нормальном состоянии: от четырёхсот до пятисот тысяч. В текущем состоянии, после пожара, банк готов предложить двести тысяч, — заключил он.

Вместо пятисот. Потеря в триста тысяч одним ударом. Я мог торговаться, давить, просить пересмотреть, но знал, что это бессмысленно: оценщик называл рыночную цену, а не своё мнение.

Я откинулся на спинку стула, задумался.

Можно было отказаться, искать покупателя самостоятельно, тратить недели и месяцы. Можно было попробовать восстановить квартиру и продать дороже, вложив деньги, которых не было. Можно было увязнуть в бюрократии, в очередях, в инспекциях, в попытках выжать лишние пятьдесят или даже сто тысяч.

И каждый из этих путей отвлекал ресурсы от лавки, от дела, которое кормило. Классическая ловушка: тратить время на спасение того, что уже потеряно, вместо того чтобы строить то, что ещё цело.

Или можно было срезать потери и направить ресурсы туда, где они нужнее.

— Двести тысяч, — кивнул я. — Тридцать из них переведите напрямую в счёт ремонта соседям. Остаток чеком.

Оценщик кивнул в ответ.

Оформление заняло ещё час. Подписи, печати, гербовые бланки, заверение, копия, направление, ещё одна подпись. Я вышел из банка с чеком на сто семьдесят тысяч в кармане и ощущением, что меня обокрали дважды.

В лавку вернулся уже к закрытию, вымотанный до состояния, когда ноги несут по привычке, а голова думает одну мысль по кругу.

Колокольчик звякнул. Ася подняла глаза от прилавка.

— Ну, как сходил? — спросила она.

Я сел на стул, достал чек, положил на прилавок.

— Сто семьдесят тысяч. Квартиру продал банку за двести, тридцать ушло на ремонт соседям. Страховки не было.

Ася посмотрела на чек.

— Сто семьдесят, — расстроенно повторила она. — Из пятисот…

— Из пятисот. Да.

[Пётр.]

Голос Лавки вернулся, стоило мне переступить порог (заряд маны кончился, пока я ходил). Тёплый и очень виноватый.

[Это из-за монокля. Если бы ты его не купил…]

— Если бы я его не купил, — перебил я, — ты бы лишилась памяти о своем создателе, а я полезного инструмента. Монокль стоит своих денег. Мы это уже обсуждали.

[Но квартира…]

— А что квартира? — хмыкнул я. — Она была строчкой в бухгалтерии, не домом. Дом, — я обвёл рукой стены, полки, прилавок, — здесь. И он цел.

Лавка замолчала. Потом тихо ответила:

[Ты хороший человек, Пётр.]

— Я практичный человек. Это полезнее.