— Пожалуйста, не надо. Я больше не буду. Честное слово. Пожалуйста!

Сержант выдержал паузу. Длинную, профессиональную. Посмотрел на Егора Тарасовича. Потом в пустоту.

— Ладно. Раз сам пришёл и извинился, на первый раз прощаем. Но если ещё раз…

— Никогда! — выпалил Гришка. — Клянусь! Никогда! Больше!

— Смотри у меня, — сержант поднял палец.

Мы отошли. Сержант подмигнул мне за спиной Егора Тарасовича. Молодой стражник, отвернувшись, беззвучно смеялся.

***

Вернулись в Лавку. Сема за прилавком поднял голову от тетради.

— Ну как прошло? — поинтересовался он.

— Познавательно, — сказала Ася.

— Воспитательно, — добавил я.

Подвёл Гришку к прилавку. Надел монокль. Нашёл точку замыкания контура, взял из футляра расшивочную иглу, коснулся. Контур разомкнулся. Шляпа отошла от головы.

Передо мной стоял рыжий конопатый парень лет четырнадцати, с красными ушами и мокрыми глазами. Худой, в мятой рубашке, штаны на коленях испачканы.

Волосы под шляпой слиплись, на лбу красная полоса от края. Он стоял и моргал, глядя на собственные руки, словно не верил, что видит их.

— Спасибо! — выдохнул он. — Никогда больше! Ничего! Клянусь!

— Клятв не нужно, — сказал я. — Просто подумай перед тем, как в следующий раз захочется надеть на себя что-нибудь с барахолки.

Гришка судорожно кивнул. Потом вдруг посмотрел на шляпу в моих руках.

— А она правда проклята? — спросил он.

Егор Тарасович за его спиной покачал головой: не говорите.

— Правда, — сказал я.

Гришка побледнел и отодвинулся от шляпы на шаг.

Егор Тарасович положил руку сыну на плечо. Посмотрел на меня.

— Сколько я должен?

— Ничего. Урок бесплатный. Шляпу оставлю у себя, с вашего позволения. Такие вещи не должны гулять по барахолкам, — ответил я.

Егор Тарасович пожал мне руку. Увёл сына. Колокольчик звякнул. Через стекло витрины было видно, как они идут по набережной: Егор Тарасович впереди, широкий, в фартуке, Гришка за ним, сутулый и притихший.

Ася, дождавшись, пока они скроются за мостом, села на клиентский стул и наконец засмеялась. В полный голос, без попытки сдержаться. Зонт под потолком хлопнул.

— Бани, — сказала она сквозь смех. — Бани были лучше всего!

— Бани были поучительнее всего, — поправил я.

— Нет. Лучше!

[Ася, дорогая, ты так зонт с петель снимешь. Хотя, тоже признаю, бани были великолепны.]

Шляпу я убрал на нижнюю полку за прилавком. Обычный барахольный артефакт, ничего ценного. Но пусть лежит. На всякий случай.

***

Колокольчик снова звякнул в половине одиннадцатого.

Вошла высокая, выше меня, полная женщина в дорожном платье, с корзиной в обеих руках. Корзина была явно тяжёлая: женщина несла её чуть наклонившись вправо, компенсируя вес.

За ней, заполнив собой дверной проём, мужчина под два метра ростом, широкоплечий, с тяжёлым лицом и коротко стриженными волосами с проседью. Ему пришлось пригнуть голову при входе. Оба загорелые, обветренные, с дороги.

Сема стоял, выкладывая из ящика артефакты Тимофея. Увидел. Руки замерли. Латунный амулет, который он держал, выскользнул из пальцев и звякнул об пол.

— Мама?!

— Семён! — женщина поставила корзину прямо на пол, в двух шагах от двери, и бросилась к сыну. Обхватила и сразу начала ощупывать плечи, руки, лицо. — Ты похудел! Я же говорила! Говорила ему, что ты тут голодаешь!

— Мам, я не голодаю, — Сема стоял, опустив руки, и на его лице медленно расплывалась улыбка, которую он, кажется, даже не пытался контролировать.

— Не голодает он! А рёбра? Раньше не торчали!

— Мам…

— Не «мам»-кай мне! Я вижу!

Мужчина в дверях оглядел Лавку. Прилавок, полки, зонт под потолком, картину на стене. Взгляд был медленным, основательным. Остановился на мне. Кивнул.

[Милый, это его родители. Посмотри на маму. А папа! Теперь видно, в кого Сема такой большой.]

Марфа Ильинична и Григорий Петрович. Приехали без предупреждения.

— Пётр, — я протянул руку.

Григорий Петрович пожал. Хватка была крепкая, я бы даже сказал железная. Другой рукой он придерживал лямку дорожной сумки на плече.

— Григорий. Спасибо, что за парнем смотрите. — Голос у него был низкий, ровный.

Он посмотрел мне в глаза, оценил и, похоже, сделал выводы. Какие именно, по лицу прочитать не удалось.

Марфа Ильинична уже отпустила Сему и переключилась на корзину. Достала свёртки: пироги в промасленной бумаге, банку варенья, что-то копчёное, завёрнутое в ткань, мешочек с сушёными травами. Выкладывала на прилавок, не спрашивая разрешения, расставляя с хозяйской привычкой женщины, которая кормила людей всю жизнь.

[Пироги! Настоящие домашние пироги! Милый, ты чувствуешь? Давно так не пахло в моих стенах.]