Позже, когда Сема повёл родителей смотреть сад и его огород, я спустился вниз закончить дела. Минут через десять Марфа Ильинична спустилась одна. Подошла ко мне. Голос стал другим: не звонкий, хозяйский, а тихий, материнский.

— Пётр Алексеевич, вы уж простите, что я вот так, без предупреждения. Но я не могла больше ждать. Письма письмами, а мне нужно было своими глазами увидеть, где мой мальчик живёт и с кем работает.

— Понимаю, Марфа Ильинична. Вы правильно приехали, — чуть улыбнулся я.

— Скажите мне прямо. Как он тут? Не шалит? Кушает нормально? Не обижают его?

Позади неё появился Григорий Петрович. Молчал. Слушал. Руки скрестил на груди. Со стороны казался просто мужчиной, ожидающим жену. Но глаза были внимательные.

— Сема лучший работник, какого можно пожелать, — сказал я. — Честный, надёжный, трудолюбивый. Готовит так, что клиенты приходят на запах. С людьми ладит. За себя постоять умеет. Невероятно мне помогает. Вы можете не переживать.

Марфа Ильинична кивала, и с каждым словом лицо у неё расслаблялось: разглаживались морщинки на лбу, отпускали плечи.

— А Ася? — спросила она, понизив голос.

— Ася хороший человек. Сильная, самостоятельная, с характером. Между ними пока ничего не решено, Марфа Ильинична. Так что, если позволите, вы немного поторопились. Но Сему она не обижает. И он при ней не несчастен, это я вам точно могу сказать.

Она посмотрела на меня. Потом кивнула, медленно.

— Я видела, как она взяла шкатулку. Крепко, двумя руками. Это хороший знак, Пётр Алексеевич. Если бы ей было всё равно, она бы просто поблагодарила и отложила в сторону. Я такие вещи замечаю.

Возможно, она была права.

Марфа Ильинична полезла в карман фартука.

— Вот, это вам. С дороги не успела отдать, — она протянула мне свёрток.

Внутри оказался шерстяной шарф, связанный вручную. Тёмно-синий, плотный, с ровными петлями.

— Марфа Ильинична…

— Я в прошлый раз платок с Семой передала. Вижу, вы носите. Но уже осень скоро, — сказала она. — Вы же тут в Грозове мёрзнете, у моря. А свитер я вам к зиме довяжу.

Григорий Петрович в дверях кухни смотрел на меня. Потом коротко выдал вердикт:

— Добро.

Одно слово. Но по тому, как он его произнёс, стало понятно: принят. Проверка пройдена. Родители Семы решили, что их сын попал в правильное место.

***

Вечером мы ужинали снова все вместе. Марфа Ильинична захватила кухню, отодвинув Сему от плиты с мягкой неумолимостью. Сема, обычно не уступавший кухню никому, подчинился молча и без сопротивления.

Вместо этого он резал хлеб. Носил тарелки. Иногда тянулся к сковороде, получал по руке полотенцем и отступал.

Григорий Петрович сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Ел молча и основательно. Иногда поднимал глаза и смотрел на сына, который носился между столом и плитой, и уголок рта у него чуть дёргался. Большего он себе, видимо, не позволял.

Один раз поймал мой взгляд, и мы несколько секунд смотрели друг на друга. Двое мужчин, которым не нужно было говорить вслух, чтобы понять, о чём думает другой. Его сын был в порядке. Этого было достаточно.

Ася подошла не сразу. Шкатулку, очевидно, оставила у себя, и булавку не надела, но лицо всё ещё было порозовевшим. С Семой она не встречалась глазами. Марфа Ильинична подложила ей на тарелку двойную и чуть не тройную порцию, не спрашивая. Ася посмотрела на тарелку, потом на Марфу Ильиничну, и промолчала. Съела всё.

***

На ночь родители Семы ушли в гостиницу за углом. Прощание заняло пятнадцать минут, не меньше, даже при том, что они собирались гостить еще три дня. Марфа Ильинична расцеловала Сему в обе щёки, потом ещё раз, потом поправила ему воротник, потом нашла пятно на рукаве и попыталась его оттереть.

Ася получила объятие, от которого чуть не задохнулась, и тихое «Береги брошку, Асенька». Мне достались рукопожатие от Григория Петровича и обещание от Марфы Ильиничны: «Мы завтра ещё заглянем!»

Дверь закрылась.

Сема стоял у прилавка и смотрел на закрытую дверь. Потом он повернулся, прошёл к стулу за прилавком и сел. Большой, широкоплечий парень на маленьком стуле, который скрипнул под его весом. Положил руки на колени. Посидел так секунд десять.

[Хорошая семья, милый. Крепкая. Теперь я точно знаю, что с Семой всё будет в порядке.]

— У тебя прекрасные родители, Сем, — сказал я.

— Знаю, — ответил он. Без улыбки, но с чем-то в голосе, что улыбки не требовало.

На кухне осталась немытая посуда, крошки от пирогов и запах маминой стряпни. Убирать не стали. Не хотелось.

***

Дождь начался к вечеру. Мелкий, затяжной, из тех, что в Грозове означают: лето кончилось.

Ася ушла за расходниками к Пироговым, Сема на рынок. Его родители уехали позавчера. Илья был у дяди. Лавка была пуста.