— Отец выполнил твоё условие, Варя. Нашёл Огарёва, оплатил ему поддерживающий каркас и речевой артефакт. Тот снова ходит и говорит, сам, я его видел: граф приводил его ко мне в Лавку. И отец просит тебя прийти в особняк, выслушать его.

Варя нахмурилась, отставила чашку. В ней боролись недоверие и что-то ещё, чего она сама, видно, до конца не понимала. Прощать с ходу она не собиралась.

— Выслушать, — повторила она негромко. — После всего, что он натворил. После Огарёва, после матери.

— Условие своё он исполнил, — сказал я то, что думал, не нажимая.

Варя долго молчала, глядя в чашку, водила пальцем по ободку. Потом подняла на меня глаза.

— Ладно. Приду и посмотрю, чего отец от меня хочет. Но решать буду сама.

— Сама, — согласился я.

В тот же вечер я привёз Варю от Лары к особняку Ростовцевых. Шла она неохотно, всю дорогу молчала, кутаясь в пальто, и у самых дверей помедлила, прежде чем войти в дом, который на самом деле не так давно покинула в гневе.

В доме уже собрались все, кого созвал граф. Сам он, Анна, державшаяся в стороне с поджатыми губами, Николай и Огарёв в своём каркасе. Чувствовалось, что собрались к чему-то решительному и важному. Граф встретил дочь сдержанно, без напора, просто поздоровался и представил ей Игоря.

— Зд’аствуйте, Ва’вара Дми’риевна, — выговорил Огарёв через свой аппарат, медленно, склонив голову. — Ра’д на’онец увиде’ь.

И сам, не дожидаясь расспросов, рассказал ей свою историю: как граф вёл с ним дела, как махинации подкосили его и свалили ударом, как потом граф пришёл к ним в дом сам и как он, Огарёв, разглядел в нём раскаяние.

Варя слушала того самого человека, из-за беды которого ушла из дома: живого, на ногах, говорящего, не держащего на её отца зла. И на глазах оттаивала.

Плечи её опустились, складка меж бровей разгладилась. Выслушать отца она теперь была готова куда больше, чем когда переступала порог.

Когда все расселись, граф взял слово.

— Я решил, как распорядиться, и хочу объявить при всех вас, сразу. — Он говорил тяжело, без прежней командной позы. — Дело и свою фирму передаю Николаю. Он и так в ней работает куда больше меня, потянет. Сам останусь при нём советником, помогу если что, но от управления отхожу.

Николай принял спокойно, лишь кивнул. Похоже, этот момент они уже обсудили заранее. Граф понимал, что отчасти просто перекладывает ношу на сына, что в решении есть доля его собственного эгоизма, но Николай был молод, ему по силам, а самому графу пора было заняться другим.

— Дальше. Поместье. — Граф помедлил и повернулся к сыну. — Николай, ты мой наследник, и в таком деле я обязан спросить тебя прежде всех. Я хочу отдать поместье Огарёвым. Что скажешь? Откажешь, и я не стану.

[Ничего себе подарок!]

Николай подумал, посмотрел на Огарёва, на отца.

— Не против. Пусть будет так. У меня с ним все равно связаны в основном неприятные воспоминания.

Получив согласие сына, граф объявил твёрдо:

— Поместье отходит семье Огарёвых. — Он посмотрел на Игоря Семёновича прямо. — Как компенсация того, чего одними деньгами не вернёшь.

Огарёв оторопел от такого дара, замахал руками, насколько позволял каркас, забормотал, что это слишком, что он не примет.

— Что вы, гра', поми’уйте, э’о чересч’ур, не на’о…

Однако его перебили.

— Это как же понимать? — Голос Анны, заметно красневшей на протяжение последней минуты, зазвенел на весь зал. — Ты, не спросив меня, ни словом не обмолвившись, отдаёшь наше поместье каким-то купцам? А мы где будем жить?

— Куплю квартиру, — просто ответил граф. — Большую, комнат четыре-пять. На всех и на всё хватит.

— Это тебе на всё хватит! А мне нужно пространство! — снова взвилась Анна. — Нет, ты серьезно?! Перевозишь меня невесть куда, в какую-то квартиру, как мещанку? Распоряжаешься всем через мою голову, будто меня и нет?

— Поместье моё, Анна, — ответил граф ровно, не повышая голоса. — И так я решил.

Эта ровность задела её сильнее всякого крика. Она выпрямилась и бросила то, что прежде наверняка всегда срабатывало, как последний козырь:

— Отдашь поместье Огарёвым, и я уйду. От тебя. Совсем.

— Ну и уходи, — сказал граф так же спокойно.

Анна остолбенела. Такого она от него не ожидала. А графа будто прорвало, и он выложил ей в лицо всё, что копил и молчал.