— Так пойдём, чего уж тянуть. — Она кликнула девчонку, что мыла посуду в углу, велела приглядеть за залом, развязала фартук и кинула его на стойку.

Я обернулся к своим.

— Открывайте Лавку, держите торговлю. Я задержусь, — предупредил я.

— Понял, Пётр Алексеевич. — Сёма поднялся во весь рост, пригнул голову под притолокой. — Ась, я тебя внутри буду ждать.

— Ага, — кивнула Ася, чуть быстрее начав двигать челюстями.

Следом за хозяйкой я двинулся к узкой лесенке за стойкой, что вела на второй этаж.

Квартирка наверху была в одну комнату с закутком под кухню, тёплая от плиты, что грела снизу через пол, обжитая до последнего угла. На окне в горшках стояла герань, по стенам в рамках висели выцветшие светописи.

Пахло чем-то печёным и сухими травами от занавесок. Клетка с птицей висела на крючке в простенке между окном и шкафом. Канарейка сидела на нижней жёрдочке, втянув голову в плечи, и не повела ею, когда мы вошли, только медленно моргнула, будто ей и на гостей сил было жаль.

Я подошёл вплотную, всмотрелся в птицу своим чутьём, сверху донизу, от хохолка до лапок. Ровно и пусто. Ни чужого следа на ней, ни порчи. Прошёлся ещё раз, медленнее, придирчивее, выискивая хоть тончайший зацеп. То же самое. Птица была чиста.

— По моей части она тоже здоровая, Глаш, — вынес я вердикт.

— Так где ж она тогда, хворь-то? — Хозяйка прижала руки к груди.

Ответил я не сразу. Птица чиста, стало быть, причина не в птице. А вянут обе разом, и канарейка, и хозяйка. Когда двое под одной крышей теряют силы в одну и ту же пору, разумнее искать одну общую беду на двоих, чем верить, что птица заболела сама по себе, а женщина просто загоревала ей вслед.

— А сама ты как? Как себя чувствуешь в последнее время?

— Я-то? — Она удивилась, что спрашивают про неё. — Да ничего особенного со мной. Устаю только быстро, к вечеру ног под собой не чую, валюсь как подкошенная, а прежде до ночи на ногах выстаивала. Так это я за неё, за глупую, извелась. Сердце не на месте, оттого и сил нет.

— А может, — я смотрел на клетку. — Может, у вас с ней одна беда на двоих, общая. Наверное пока не скажу, просто думаю вслух. Но чтобы вы обе разом сникли, это неспроста.

Она опустилась на табурет и поглядела на канарейку уже по-другому, с испугом.

— Скажи, Глаш, не появилось ли у тебя чего нового? В доме, в жизни. Незадолго до того, как птица начала сдавать. Вещь какая, человек?

Хозяйка порозовела, поправила платок на плечах.

— Да что у меня нового заведётся, в мои-то лета… — Она махнула рукой, смутясь. — Разве вот человек один объявился. Познакомились по осени, недавно совсем. Хороший, степенный. Работящий, своё дело держит, мастерскую сапожную. Заходит ко мне вечерами, посидим, чаю попьём, поговорим о том о сём… ну и… всякое прочее, — она слегка покраснела. — Без серьёзного пока что, но все-таки взрослые люди. А ты к чему про это?

— А что, если я с вашим знакомым повидаюсь? — Я сказал это легко, чтобы её не встревожить. — По-соседски, без всякой задней мысли. Гляну заодно, нет ли при нём какой вещи, что вам с птицей во вред идёт. Бывает ведь, человек хорош, а носит при себе что-нибудь недоброе, и сам про это не знает.

Она прыснула, и от смеха ей будто отлегло.

— Да отчего же не познакомить, познакомлю с превеликой радостью. Он завтра как раз придет. Сперва мы в кафе ужинаем с ним, часов в семь, а после ко мне поднимемся. Вот к тому часу и загляни, я вас и сведу.

Пообещав не опаздывать, я простился с хозяйкой, спустился вниз и пошёл в Лавку.

***

Назавтра я пришёл в кафе к назначенному времени. Сел в дальний угол, подальше от стойки, чтобы до поры не маячить на виду. За окном валил мокрый снег и тут же оплывал по стеклу, на улице уже было темно, день в декабре короток. Глаша кивнула мне от стойки, я кивнул в ответ. Взял горький и стал ждать.

Долго ждать не пришлось. Дверь стукнула, впустив с улицы клуб холода, и вошёл мужчина, на которого Глаша мне многозначительно показала глазами. С виду самый обыкновенный, чуть постарше хозяйки, с проседью в волосах, спокойный и неторопливый.

Снял шапку, обмёл снег с плеч. Глафира встретила его у стойки, и лицо у неё засветилось, помолодело враз. Они о чём-то заговорили вполголоса, она засмеялась.

Он снял теплые варежки и я заметил на безымянном пальце у него сидело кольцо, тёмного дерева, с тонким резным узором, что вился по всему ободку, необычным, каким-то геометрическим, тут чувствовалась рука неплохого мастера. От кольца ощутимо тянуло магией. Я ловил это своим чутьём, ровный негромкий фон.

Но само по себе это ничего не значило. Мало ли кто что носит на руке. Оберег на удачу в ремесле, памятная вещица, просто сувенир.

Но в эту самую минуту Лавка тихо подала голос.

[Это кольцо — не оберег. Это запретный артефакт, милый.]