Поднялись на верхний этаж. Соседская дверь оказалась заперта, и на стук с грохотом никто не отозвался: дома никого не было.

— Источник там, за дверью, — сказал я Вольскому.

Он, которому весь этот бедлам теперь нужно было расхлёбывать, махнул рукой, не раздумывая.

— Ломайте! Что хотите делайте! Если что, я заплачу за дверь, я перед ними сам объяснюсь. Хотя еще кому перед кем придется разбираться. Только уймите вы эту нечисть, пока она мне весь дом не разнесла!

Сёма налёг плечом, дверь хрустнула и поддалась.

Внутри было то же, что у Вольского, только еще хуже. Тут утварь никто не унимал всё это время, да и до источника рукой подать, оттого бесилась она вдвое злее.

Полквартиры было уже перебито: осколки по полу, опрокинутые вазы, сломанный стул с отлетевшей ножкой. И вся эта орда тряпок, щёток и совков деловито сгребала обломки в кучу, сметала «мусор», добивая заодно и то, что ещё уцелело.

Посреди комнаты, на самом видном месте, на резной подставке стоял артефакт, дорогой даже на вид. Судя по всему, он и был источником всех этих проблем. К счастью для дома, радиус воздействия у нее явно не мог быть большим, так что зацепило лишь квартиру Вольского этажом ниже.

И теперь артефакт почему-то закоротил и гнал свою команду без всякой меры.

Я двинулся к нему сквозь летающую снасть. Сёма шёл впереди, прикрывал, отбивал то швабру, нацелившуюся мне в голову, то ведро, катившееся под ноги, расчищал дорогу плечом.

Над самой подставкой кружила тряпка, норовя накрыть прибор и «прибрать» заодно и его; Сёма сбил её на пол. Я добрался до подставки, отвёл ручку щётки, тянувшейся смахнуть с корпуса пыль, нашёл настройку и одним резким импульсом маны перегрузил прибор и заставил его вырубиться.

Можно было, конечно, и чуть более аккуратно. Но, во-первых, я впопыхах не взял с собой инструментов, а во-вторых, меня слишком напрягала подкрадывавшаяся со спины швабра.

В квартире разом всё замерло. Утварь попадала где стояла, тряпки осели на пол, вёдра встали. Грохот стих, и в наступившей тишине стало слышно, как капает вода из опрокинутого кувшина.

***

Чуть позже мы сидели у Вольского за чаем, всё ещё немного ошарашенные, и понемногу отходили от пережитого.

Вокруг открывалась неожиданная картина. Пока утварь бесновалась, она ведь всё это время, в сущности, «убиралась», делала своё прямое дело, только без меры и разбора.

Вымыла и выскоблила всё, до чего дотянулась, надраила полы до блеска, а потом принялась наводить чистоту и там, где не следовало: посбивала со шкафов вазы, перебила половину посуды, пока усердно её «мыла», и всё, что переломала, тут же приняла за мусор и аккуратно вымела вон.

Квартира в итоге сияла стерильной чистотой, какой в ней отродясь не бывало. Только многих вещей в ней попросту не хватало: где стоял сервиз, где вазы, где разные мелочи с полок, там теперь блестела пустота.

Вольский медленно обвёл взглядом сверкающие чистые полки, где ещё утром стояло его добро, отхлебнул чаю и помолчал.

— Знаете, Пётр Алексеевич, — сказал он наконец задумчиво, — а ведь бывает, оказывается, слишком чисто.

Жена его только горестно вздохнула.

***

Было раннее утро, я только встал и даже не успел позавтракать. До открытия лавки оставалось еще полтора часа. Когда вдруг:

[Милый, внизу Илья. Выглядит обеспокоенным, так что я его впущу. Спустись, выясни, в чем дело.]

— Надеюсь, он ничего не натворил, — вздохнул я и пошел вниз, затягивая пояс халата.

Илья и правда выглядел странно. Напряжённый, бледный, он мялся у порога. Вполголоса попросил переговорить об одном важном деле.

Мы отошли в мастерскую. Он заговорил, понизив голос.

— Ночью ко мне домой, к дяде в смысле, тайком пробрался Олег. Через окно почти, тихо, чтоб никто не видел.

Имя я вспомнил быстро.

— Тот самый Олег? Друг твоего покойного отца, что носил тебе из части сломанные детали артефактов?

— Да, тот самый, — кивнул Илья, удивившись, что я помню.

— Помню. Что ему было нужно?

— В том и дело. — Илья сжал руки. — Пришёл сам не свой, говорит, что его подставили, что попал в беду и податься больше некуда. Просился перекантоваться у меня, пока всё не уляжется. А я… — Он замялся. — После той истории с Комаровым я зарёкся что-либо делать за вашей спиной. Но он отцу другом был, не мог его просто на улицу выставить.

— И что ты сделал?

— Я сказал ему, что позволю остаться, только если с утра я к вам приду и обо всем расскажу. Он согласился, когда я его убедил, что вы не из официальных служб и даже поможете, если его правда подставили.

Я ответил прямо, не раздумывая долго.