Я поймал и само это, и то, что он не желает ничего показывать. А потому и сам виду не подал, смолчал. Вешний ровно, по-деловому представился Асе, перекинулся с ней парой ничего не значащих слов, будто ничего и не было. Ни он, ни я не сказали об этом ни слова, не задали вопроса. Так оно и повисло между нами.

Перед их отъездом мы втроём сговорились, что Ася будет говорить в ОБЛИКе, чтоб не сбиться. История вышла простая и складная, без лишних узлов.

Будто новые её документы потерялись в дороге, и на руках остались одни старые, давно просроченные; а лицензия, мол, и нужна затем, чтобы потом уже по ней восстановить все бумаги в городской управе. Для колдунов, у которых, в отличие от магов, лицензия была почти буквально как второй паспорт, это была вполне нормальная версия.

Вешний на это поручится за неё своей лицензией колдуна пятого ранга, а если кто станет упираться, надавит и авторитетом.

Весь расчёт строился на простом: ОБЛИК ведает только колдунами, их рангами, практикой и благонадёжностью, а не учётом паспортов и прописок, это не их епархия. Стало быть, при таком поручителе, как Вешний, придираться к просроченной бумажке там не станут, не их забота.

На этом Вешний с Асей уехали в ОБЛИК, откуда они вернулись уже под вечер, уставшие, но явно с триумфом.

— Прошло как надо, — подтвердил мое впечатление Вешний. — Сразу лицензию на руки там не выдают, разумеется, но дело пущено в ход, прошение принято, поручительство моё записано. Через какое-то время ваша колдунья лицензию получит, никуда не денется. А уж с нею пускай идёт в городскую управу и выправляет себе новый паспорт. Тогда и заживёт спокойно, без оглядки.

Я поблагодарил его и отдал артефакт. Вешний принял его, проверил мельком, остался доволен. На том мы и разошлись.

***

На следующий день, когда хлопоты с лицензией остались позади, мы по обыкновению собрались на завтрак в кафе через два квартала от Лавки. С улицы тянуло стылым, снег на сапогах таял у порога мутными лужицами, а внутри стояло тепло и тесная толкотня голосов. Хозяйка принесла наше обычное, не спрашивая: чашки горького и пироги.

Ася отодвинула чашку, не пригубив.

— Бумагу приняли, поручительство записали, прошение в ход пустили. А лицензию скоро получу на руки, ждём. Сколько правда ждать, не сказали, — она явно нервничала.

— Столько, сколько у них заведено, — сказал я. — Работу конторы ты не ускоришь, прекрати дергаться, мы сделали все что могли.

— Ага, прямо вот так сразу прекратила дергаться после того как ты сказал! — огрызнулась она.

— Ну сама мне тогда скажи, насколько по-твоему поручительство Вешнего сработало на ОБЛИКовцев?

— Ну… — протянула она. — Сработало. Колдунов в империи, конечно, не любят, но при этом тех, кто готов работать на государство, ценят и уважают заметно больше магов того же ранга, так что перед ним все прямо стелились.

Сёма кивнул, не отрываясь от тарелки.

— Значит все в порядке. К тому же я по нему сразу увидел, что надёжный, — сказал парень.

— По нему он видел, — Ася фыркнула, но уже без злости, и придвинула к себе капустный пирог. — Знаток.

[Ворчит, а сама рада. Когда она уже перестанет хотя бы себе врать?]

— Кто ее знает? — прошептал я.

— Чего сказал? — буркнула Ася.

— Ничего.

— Вот то-то.

Я смолчал, чтобы не сглазить ей хорошее утро, и взялся за кофе.

Хозяйка между тем вернулась за стойку и принялась перетирать и без того сухие кружки. И, откинувшись на спинку с чашкой горького, я зацепился за нее взглядом и заметил, что красные руки её двигались медленно, без обычной сноровки, а лицо было потухшим.

Кстати, прежде она встречала нас от порога, как постоянных клиентов, успевала и про погоду спросить, и пошутить, пока несла пироги. Нынче поставила тарелки молча и ушла к стойке, будто ей разом стало не до гостей.

Допив кофе, я поднялся и подошёл к ней.

— Глашенька. Что у тебя стряслось? — спросил я.

Ей было уже за сорок, но мы так хорошо общались, что уже давно обращались друг к другу на ты.

Она отложила полотенце, помолчала, словно решая, стоит ли изливать свое горе.

— Да птичка моя, Петя. Канарейка. — Голос у неё сел. — Я её третий год держу. Бывало, с рассвета до вечера пела и по клетке металась, на пальце сидела. А теперь забилась в угол комочком, перья нахохлила, головы не поднимает. Не поёт, не летает. Корм и тот клюёт нехотя. Уж я её к лекарю снесла на другой конец города. Он её осмотрел со всех сторон, и крылья щупал, и в горлышко глядел. Здоровая, говорит, всё при ней. А отчего сидит сиднем, того и сам в толк не возьмёт. Вот и я не возьму. Сердце изболелось на неё глядеть.

— Раз по лекарской части у неё чисто, дай, может, я зайду с другой стороны. По нашей. — Я говорил негромко, чтобы за соседними столами не было слышно. — Без платы, по-соседски. Мы у вас не первый месяц кормимся, сочтёмся потом как-нибудь.

Она глянула недоверчиво, потом потеплела.

— Да неужто ты и по птичьей хвори разумеешь? — поинтересовалась она.

— По всякой случается. Давай поднимемся к ней, погляжу, что за беда.