— Вы схватываете на лету. — Он наклонил голову. — Именно. Наследник и глава рода, Петр Алексеевич, это разные вещи, и разницу вам следует понимать точно. Смотрите. В столице живут двое действующих глав: рода Перловых и рода Хрисолитовых. Их Грани, жемчуг и топаз, найдены давно, поколения назад, и с тех пор передаются от отца к сыну, а вместе с камнем передается все остальное: дома и капиталы, связи, вес при дворе и так далее. Их главы родились главами, понимаете? Их право никто никогда не оценивал, оно старше их самих.

— А мое право будут оценивать по всей строгости.

— Так устроено с самого начала, и не нами. Когда-то восемь семей были равны и делили между собой эти земли. С тех пор утекло много воды и еще больше крови, но одно правило род хранит как хранил: кровь и камень дают право на наследие, но главой человека делают его собственные качества. Можно иметь кровь и Грань, но остаться принцем до седых волос. Глава должен быть достоин. Это слово — не украшение, Петр Алексеевич. Это процедура.

— И как выглядит процедура?

— Инаугурация. В столице, в главной Ложе рода. Съезжаются все члены рода Смарагдовых, кто в силах приехать, и род решает голосованием: достоин ли наследник стать главой. Большинство за — и вы выходите из зала главой рода, со всем, что это слово означает.

— А если большинство против?

— Против… — Он развел ладонями над углями. — Против не бывало. Насколько мне известно. Но раз вы спрашиваете, отвечу как есть. Технически отказ рода означает, что наследник отрекается. От места и от Грани. Грань возвращается роду.

Я не мог не усмехнуться на этом моменте.

— А Грань привязана ко мне моей жизнью.

— Вы снова поняли все сами, — согласился Иван Архипович.

Вот так, среди гула голосов и запаха воска, у теплой жаровни, мне вежливо и полностью развернули ту самую игру. Ту, о которой я говорил Лавке в кабинете: игру, где меня можно будет убрать законно, с общего одобрения, при свидетелях.

Не наемник в темном переулке, ничего грязного. Зал со свечами и честное большинство. «Недостоин», и все, что останется сделать, будет уже не убийством, а исполнением воли рода.

— Впрочем, — Иван Архипович заговорил еще мягче, и по этой мягкости я понял, что мы подошли к главному, ради чего он пересек зал, — спешить с инаугурацией нет ни малейшей нужды. Скажу больше: спешить не следует. Вы человек новый, дайте себе время. Обживитесь в своем положении, заведите знакомства среди своих. Покажите себя делами. К голосованию следует приходить, когда исход его очевиден, а не любопытен. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — сказал я. — Не торопиться.

— Не торопиться, — подтвердил он с теплотой. — Мудрые слова.

Понимал я больше, чем произнес. Наследник при перстне, но без инаугурации, был для них положением удобным и почти безопасным: не глава, голоса в столичных делах не имеет, а трогать все же нельзя. Официальный глава рода был бы хуже стократ, и не намного лучше для рода была ситуация, где после моей смерти им придется начать буквально войну за перстень.

И потому «не спешите» Ивана Архиповича было редким случаем, когда наши с ним интересы совпадали.

— Одно лишь замечу, — сказал Иван Архипович, когда я уже решил, что разговор кончен. — Тянуть без конца тоже не выйдет. Род терпелив, но у терпения есть язык: сперва станут спрашивать, отчего наследник не едет, потом начнут отвечать за него. Скажут, боится. Года три у вас есть, Петр Алексеевич, по самому щедрому счету. Лучше меньше.

— Я услышал.

— Я рад. — Он отступил на шаг и поклонился, любезно и чуть глубже, чем утром у меня в лавке: положение мое, как-никак, переменилось. — Отдыхайте, принц. Сани будут ждать вас столько, сколько понадобится.

Он отошел, а я допил остывший сбитень и подумал, что три года этот срок не только мне. Им тоже. На то, чтобы к моему приезду в столицу накопить столько власти, чтобы после моей смерти гарантированно захватить род.

Прощались со мной по чину.

— Надеюсь, вода не показалась вам слишком холодной, голубчик? — озаботилась на прощание Любовь Ильинична. — Берегите себя. Вы теперь большая ценность.

Федор Кузьмич издали наклонил голову на полвершка, что означало у него, по-видимому, крепкое рукопожатие. У дверей мне подали пальто, единственное, что не было испорчено водой, сверток с не до конца высушенным костюмом положили в сани.

К Лавке кони подошли уже на рассвете, когда небо над крышами уже отделилось от домов серой полосой. Возница все так же молча высадил меня у крыльца и уехал, вручив сверток, не дожидаясь, пока я поднимусь, и не факт, что правильно сделал: три ступеньки, которые я обычно не замечал, в это утро пришлось брать по одной, держась за перила.

Холод купели был далеко не обычным, так что я чувствовал озноб даже после почти четырех часов перед горячей жаровней. Колени гнулись со скрипом, пальцы в перчатках не чувствовались, и собственные ноги я переставлял осторожно, как чужую мебель.

Однако дверь отворилась раньше, чем я потянулся к ручке. Лавка, похоже, успела поднять ребят, когда почувствовала мое приближение. Я не мог рисковать, беря ее собой даже внутри перстня. Мало ли какие свойства имел тот ритуал, поэтому о том, что со мной было, мне лишь предстояло им рассказать.

За дверью стоял Сема, и по лицу его было понятно, что не ложился он вовсе.