Я аккуратно поставил саквояж на пол, чтобы не скрипнуть ничем в такую минуту. Поветский у шкафа замер с той же осторожностью: оба мы разом оказались зрителями на спектакле, которого не заказывали, и оба понимали, что любое лишнее движение может тут все безвозвратно сломать.

Сема стоял так, будто его приложили по голове. Он посмотрел на Асю, на меня, зачем-то на Поветского, потом опять на Асю, и шапка, которую он все это время держал, повисла в его руке смятым комом.

— Ась, — выговорил он. — Ты же… Ты мне этого не говорила. Ни разу. Вот так, словами.

— Не говорила. — Ася наконец обернулась и посмотрела на него снизу вверх, с искренним, чистым недоумением. — А зачем? И так же было понятно. Я думала, понятно.

— Одно дело понятно. — Сема сглотнул и оглянулся на меня, будто ища подтверждения, что все это происходит наяву и при свидетелях. Я кивнул ему с самым будничным видом: происходит, наяву, свидетели надежные. — Другое дело словами.

— Ну вот тебе словами. Влюблена. В тебя. Давно уже, если тебе нужна точность. Намного раньше нового года.

— Давно, — повторил Сема.

— Давно. Что ты стоишь там, как верста? Иди сюда.

Сема шагнул. Ася взяла его за отвороты куртки, потянула вниз, к себе, и он послушно согнулся, громадный, враз онемевший. Она поцеловала его крепко и обстоятельно, никуда не торопясь, прямо перед шкафом с пятью десятками романов о любви.

Поветский деликатно отвел глаза к окну, но сделал это недостаточно быстро, чтобы я поверил в его деликатность.

— Теперь понятно? — спросила она, отпуская отвороты.

— Понятно, — сказал Сема.

И расплылся в улыбке. Она выходила из него медленно, но остановить ее он не мог, да и не пытался: широкая и глуповатая, во все его честное, простое лицо.

Он выпрямился во весь рост и задышал полной грудью, и куда девался весь его сегодняшний траур? Афиши с бельэтажами разом потеряли силу, потому что итог, оказывается, был подведен давно и без всяких афиш.

[Ой, как я счастлива сейчас, ты не представляешь. Могла бы расплакаться — расплакалась бы. Ну какие же они хорошие!]

Я стоял со своим саквояжем и чувствовал себя одновременно лишним и очень на месте. Поветский в стороне созерцал дело рук своих со скромностью мастера.

— Вот, собственно, и весь секрет ремесла, — сказал он негромко, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Пятьдесят книг я писал о том, что сейчас заняло полминуты. Чувствуете разницу в производительности?

— Сема, — Ася уже вернулась к шкафу, и голос у нее был снова деловой, будто ничего особенного не произошло, — посмотри, вот это желтое, четвертое издание. Точно как мое было. Мое до сих пор в Новограде, наверное, у Марфы Ильинишны на чердаке. Надо будет новое купить.

— Куплю, — сказал Сема немедленно. — Все куплю. Все пятьдесят.

— Зачем мне все сразу? Я…

— Все, — отрезал Сема тоном, не допускающим торга. Улыбка при этом никуда с него не делась, так что грозности не выходило никакой. — И полку сделаю. С розой.

Ася открыла рот, чтобы возразить, посмотрела на него и рот закрыла. Про полку с розой возражений у нее не нашлось.

Поветский наблюдал за этим обменом с откровенным профессиональным наслаждением и, кажется, уже прикидывал, в какую из будущих книг он его уложит. Потом спохватился, что у гостеприимства есть и обязанности, и хлопнул в ладоши.

— Чайник готов, судя по звуку. Господа, по чашке на дорогу, и я велю закладывать. Возражения не принимаются: во-первых, вы мне починили зеркало моей самовлюбленности, а во-вторых, такие сцены у меня в доме даются не каждый день, надо их запить.

Чай пили недолго, и за чаем Поветский взял с Аси слово прийти всем троим на весенние чтения не в зал, а за кулисы, на что Ася сумела кивнуть почти спокойно, хотя явно едва сдерживала восторженный визг.

В прихожей, пока Сема подавал ей шубку, я назвал цену за работу. Поветский, не дослушав, полез в бюро у дверей и отсчитал, не глядя, заметно больше.

— Сдачи не нужно, — сказал он прежде, чем я открыл рот. — И не спорьте с сочинителем в его собственной прихожей, это безнадежно. Я плачу не за аппарат, я плачу за вечер.

Ася и Сема уже спускались по лестнице, и голоса их, один тонкий и быстрый, другой гулкий и счастливый, укатывались вниз, к возку. Поветский подал мне руку. Рукопожатие у него оказалось под стать росту, крепкое и простое, без светского касания пальцев.

— Петр Алексеевич, — сказал он негромко, не выпуская моей руки, и глаза его глядели внимательно и без всякой витрины. — Там, у шкафа, я почувствовал, что вы меня не просто поняли. У вас ведь тоже была большая любовь?

Внизу хлопнула дверца возка, и Семин смех донесся оттуда сквозь две двери и лестницу.

— Да, была, — сказал я, тяжело улыбнувшись. — Такая большая, что я бы написал и пятьсот, и пять тысяч книг, если бы у меня был к этому дар.

— Примите мои…

— Не стоит, — покачал я головой. — Сейчас у меня есть новая. Пока что книг, может быть, на пять, но это только пока.

— Понимаю, — кивнул Поветский. — И завидую.

— А ваша?..