Сарай замерла. Гнев, всегда готовый вырваться наружу, хлынул в неё, подобно крови. Со всего зала на неё уставились люди, и на всех лицах застыло одинаковое злорадное предвкушение. Это было болезненным напоминанием: она хуже, чем «никто», ведь к «никому» хотя бы относятся с милосердным безразличием. Она безмолвно молила всех семерых Высших Эльсаров, чтобы этот укол стал последним. Но, опять же, боги никогда не питали к ней особой любви.

Тяжёлые сапоги приблизились к стойке. Марус швырнул в неё свой кубок, и на его багровом лице отразилась застарелая злоба. Сарай наполнила кубок до краёв вином из амфоры и вернула его ему. Не надо, Марус. Оставь меня в покое.

— Вот к чему приводят глупые идеи, — обратился он к Этре, тыча пальцем в пространство возле лица Сарай, указывая на рельефные шрамы, покрывавшие каждый дюйм её кожи — бурые притоки, разлившиеся по золотистой поверхности. — Всё ещё думаешь, что юг может что-то предложить?

Ногти Сарай впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, пока Этра с отвращением качала головой. Глупые идеи. Будто её шрамы были карой небесной. Она понятия не имела, волнует ли хоть каплю Эльсаров то, что она осмелилась остаться сиротой в городе, который девять месяцев в году скован льдом, или то, что четыре года назад, отчаянно жаждая знаний, она пыталась уехать из Арсамеи вслед за Цисуре в столицу. Но добропорядочные жители города, безусловно, имели своё мнение. Поэтому, когда она вернулась обратно — израненная и сломленная — всего через три дня в Эдессе, ей не давали об этом забыть.

Может, эти шрамы — наказание за то, что я до сих пор их всех не отравила.

Марус хмыкнул, когда она, подавив эмоции, принялась невозмутимо протирать очередной кубок.

— Если бы Кретусу не нужны были работники, я бы не позволил тебе вернуться, отродье. Столько было спеси, «слишком хороша для нас», а в итоге приползла обратно в виде лоскутной куклы. Академия не приняла таких, как ты, а Цисуре вообще о тебе не вспоминает.

Хотя бы второе — ложь. Твоя дочь пишет мне каждый месяц, придурок.

— Четыре года, — вещал Марус перед заворожённой публикой. — Цисуре скоро станет Просителем, а эта до сих пор прислуживает в кабаке. Кровь всегда возьмёт своё. Достойные возвысятся, а остальные? Им место в грязи.

Он схватил её за подбородок.

— Хотя кто-то уже преподал тебе этот урок, верно?

От его прикосновения по телу пробежала дрожь. Перед глазами всё окрасилось в багровый — до боли знакомый цвет. Она закусила щеку, чувствуя, как стены сжимаются, комната кренится и плывёт, а во рту ощущается солёный привкус крови. Совсем как в ту ночь в Эдессе, когда её тело с грохотом впечаталось в землю, из раздробленных конечностей хлестала кровь, а кто-то склонился над ней и…

Марус разжал пальцы и с силой оттолкнул её. Сарай врезалась в стену, едва не опрокинув ряд амфор. Кубок, который она только что натирала, с грохотом упал на пол, а по таверне прокатился дружный хохот.

— Видели её лицо? — выкрикнул кто-то. — Куда ты летала, Сарай? Назад в Эдессу?

— Может, в следующий раз там же себе и нос новый прикупишь, — заржал другой.

Зажав язык зубами, она подняла упавший кубок и приготовилась к новому удару. Кулак Маруса уже начал подниматься, когда снаружи раздался оглушительный ликующий крик. Мимо окон, высыпая на заснеженные улицы, неслась толпа арсамейцев.

— Оценщики здесь! — завопил прохожий. — Выползайте, пьянчуги!

Слава Высшим Эльсарам.

Бросив на неё злобный взгляд, Марус вылетел за дверь. Заскрежетали по камню стулья — лучшие люди города, расталкивая друг друга локтями, спешили вслед за магами. Разноголосый звон колоколов слился в единый хор, перекрывая глубокий гул гонга, который какой-то предприимчивый селянин, должно быть, вытащил из погреба. Она видела это уже не раз, и эта ночь ничем не будет отличаться от остальных. Она останется в таверне, будет развлекать шумных магов и их помощников, которые приехали в ожидании, что арсамейские женщины сделают всё, чтобы угодить им, — и размышлять, удастся ли ей когда-нибудь скопить достаточно монет, чтобы сбежать из этой ледяной дыры.

Через открытую дверь ворвался снег, иней намертво прилип к тонким трещинам в каменных стенах таверны. Потирая плечи под тонкой туникой, она расставила стулья и принялась собирать засаленные тарелки, оставшиеся на столах.

— Крысиная нора, — проковылял мимо Кретус, протягивая сморщенную ладонь. — Ты всё ещё должна денарий за аренду в этом месяце.

Она нахмурилась:

— Я уже заплатила свои два денария.

— Аренда подорожала. — Он сунул палец в ухо и принялся там ковыряться. Сарай надеялась, что он проковыряет ход прямо до самого мозга.

Они играли в эту игру не в первый раз. Будучи единственным человеком в Арсамее, кто давал ей кров и работу, он вертел арендой и жалованьем как хотел. И каждый раз он жаждал увидеть реакцию.

Кретус щёлкнул пальцами, его глазки-бусинки сузились.

— Оглохла? Платишь или выселяешься? Тут полно желающих занять твою каморку.

Это сраный чулан для хлама, — подумала она, сдерживая желание сломать его иссохшее запястье.

— Я заплачу.

Его рот растянулся в торжествующей ухмылке.