Кубки взмыли вверх и со звоном столкнулись. Марус, пытаясь попасть вином в рот, тут же вылил вторую половину кубка себе на лицо. Сарай подавила фырканье и превратила его в чихание, когда Кретус сузил свои слезящиеся глаза и посмотрел в её сторону. Упёршись руками в стойку, он вновь принялся оглядывать свою таверну с хищным прищуром. Сегодня выручка будет знатной. В самой глухой деревушке Ур Динье было так мало поводов для веселья, что визиты оценщиков из столицы превратились в своего рода ежегодный праздник. Праздник, где каждый поднимал бокал за несчастье тех, кого выбрали Кандидатами в Просители. Где люди благодарили богов — и Высоких, и Тёмных — за то, что это не их родных увозят в Эдессу, где им предстоит четыре года учиться за баснословные деньги, чтобы затем, после выпуска, лишить себя жизни.

Такова была Арсамея. Благодарная за то, что у них есть, и благодарная за то, что у других этого нет. И сейчас все были рады лишь одному — что они не вождь Марус.

— Кажется, будто только вчера Цисуре начала учиться в Академии, а она уже заканчивает, — хвастался Марус серебряноволосому мужчине, чья улыбка выглядела застывшей. — Ещё месяц, и она станет Просителем Тетрарха.

— Разве вы не… волнуетесь? — рискнул спросить мужчина, отчего несколько человек за столом напряглись.

Марус отмахнулся:

— Она воспитана в горах. В ней нет той слабости, что свойственна городским. Она справится с работой.

Впервые в жизни Сарай очень хотела, чтобы он оказался прав. Она не могла позволить себе потерять Цисуре вдобавок ко всему остальному, а их письма — какими бы краткими и сухими они ни были — оставались для неё одной из немногих нитей, связывающих с надеждой.

Ещё несколько лет назад такая тревога вокруг Просителей была немыслима. Их ценили за редкий дар: способность выявлять ложь и проникать в глубины памяти обвиняемых, чтобы добывать улики для публичных судебных процессов. Талант настолько необходимый для управления страной, что оценщики прочёсывали весь Ур Динье в поисках подходящих кандидатов, чтобы обучать их в самом престижном учебном заведении страны. Все выпускники пожизненно закреплялись за правительственными чиновниками, а самые лучшие поступали на службу к самой Тетрархии — правящим судьям этих земель. Но четыре года назад Просители Тетрархии начали один за другим сводить счёты с жизнью. Теперь же Кандидаты ценились по совсем иной причине.

— Говорят, в Академии осталось всего несколько Кандидатов. Остальные сбежали из Эдессы, — Этра, новая деревенская целительница — и любовница Маруса, — поджала губы. — Только представьте: сбежать от службы Тетрарху.

— Эта работа проклята, — изрекла Флавия, старейшая жительница Арсамеи. — Разве Кодексы не предупреждают о запретных мирах мертвых и их жажде воскрешения? Что-то преследует Тетрархию. Клянусь Мудростью, я это чувствую.

Сарай подавила фырканье, пока остальные за столом согласно закивали, перешёптываясь. Именно из-за таких разговоров южане Урда считали всех северян отсталыми, лишенными магии горными свиньями. И всё же порой она задавалась вопросом: а не права ли Флавия? Тетрархия1 скрывала, в каком виде находили тела погибших Просителей, но столичная молва всё же выплеснула наружу шёпот о кромсании конечностей, самосожжениях и кинжалах, вогнанных по самую рукоять в горло. Всё это порождало одни и те же вопросы по всей стране: с чего бы Просителю лишать себя жизни с такой жестокостью?

«И вот я, — вздохнула она, берясь за очередной кубок, — мечтаю о той же самой работе».

Надежды пока нет, — словно вторила ей скудная горстка монет в мешочке на шее. — И ещё долго не будет. Потому что обладать магией, которую ищут оценщики, оказалось недостаточно. У неё не было денег даже на первый год обучения в Академии, не говоря уже о необходимых четырёх. А пока она не могла заплатить, она не была Кандидатом. Она была никем.

— Должно быть, в столице чудесно, — Этра мрачно уставилась на снег, наметаемый за окном. — Представь: солнце, песок… на нашей… то есть, на твоей коже, — поправилась она, поймав на себе гневный взгляд жены Маруса.

Сарай с опаской наблюдала за тем, как обе женщины до побелевших костяшек сжали столовые приборы. Их последняя ссора закончилась тем, что Сарай пришлось часами драить пол, отскребая оленьи потроха, которыми они швырялись друг в друга.

Марус, совершенно не осознававший, что является источником большинства проблем в деревне, бросил на Этру раздражённый взгляд:

— Чем тебя наша жизнь здесь не устраивает?

— Она может быть… слегка скучноватой, — глупо настаивала та, обводя взглядом стол в поисках поддержки. — Разве ты никогда не задумывался, что на юге может быть больше возможностей?

За столом воцарилась тишина. Лицо Маруса помрачнело, как грозовое небо. Ну вот, договорилась.

Он поднялся, тяжело и угрожающе, словно чёрный медведь.

— Так вали в Эдессу, — прорычал он. — Или ты забыла, что случилось с последней безмозглой бабой, которая это сделала?

Он ткнул пальцем в сторону Сарай, и даже в пьяном угаре его рука безошибочно указала цель.