У неё не было ни единой свободной минуты, чтобы посетить Зал Архивов. Выйдя из морга, они вернулись в башню Аоран, к её полнейшему недоумению.

— Разве я не должна помогать в рассмотрении дел? — спросила она, входя в его таблинум.

Он сел за свой стол, а она приготовилась твёрдо заявить ему, что её нельзя отстранять от работы только потому, что он не хотел видеть Просителя. Тогда он сдвинул половину свитков со своего стола в её сторону. А стол у него был огромный.

— Начни с них, — он выжидающе склонил голову в сторону стопки.

С тех пор она буквально утопала в чернилах и пергаменте.

Петиции были прелюдиями к судебным процессам: в них указывались стороны, суть претензий и список свидетелей, иногда к ним прилагались показания обвиняемых. Писцы со всего Ур Динье записывали всё это и направляли дело к иудексам — судьям ближайших городов — для вынесения приговора. В случаях, когда вопросы касались сложных юридических тонкостей или когда иудекс не видел разумного пути к разрешению спора, петиции передавались Тетрарху. Со всех уголков страны.

Она подпёрла голову рукой, ошеломлённая после часов чтения о homicidium (убийствах), calumnia (ложных обвинениях) и преступлениях, поток которых казался бесконечным. Неудивительно, что Тетрархия не решает исход каждого дела сообща. Они бы никогда ничего не закончили.

Она вернула последний свиток на стол Кадры и подавила желание рухнуть прямо на него. За окном розовая заря Эдессы сменилась полуднем. Нихумб и зоста на её армилле вспыхивали алым, предупреждая, что её магия иссякнет через пару часов. Итак, вот она — печально известная нагрузка Просителя Тетрарха. Но она не ожидала, что Кадра будет работать с такой же отдачей.

Кретус был ленивым надсмотрщиком, но Кадра, казалось, требовал от себя столько же, сколько от неё. За те несколько часов, что они читали, он разобрался со своей половиной стопки, а затем взялся за её, не теряя концентрации ни на секунду.

Сарай рискнула взглянуть на него в солнечном свете. Тонкие линии залегли у его висков и очертили твёрдую линию челюсти. И всё же в его чертах была грация, непоколебимая, как у изваяния. Пока она смотрела, одна из его бровей поползла вверх.

— Да?

Она прочистила горло. — Другие Тетрархи получают так же много петиций?

— Каждый день. — Он отложил законченный свиток. — Не этого ты ожидала от работы?

— Я ожидала, что писать придётся больше, чем читать.

— Это начнётся через два дня. — Он свернул свиток, и его крупные руки ловко завязали шнурок. — Мы будем разбирать их в течение недели.

— В течение недели, — слабо повторила она. Сотня дел за неделю, и она — та бедолага, которой придётся решать, кто лжёт. Она повернулась к оставшейся половине петиций с болезненным осознанием того, что ей придётся прочитать и их.

Словно прочитав её мысли, Кадра указал на небольшую гору пергамента. — Когда сможешь, — сказал он любезно. — Пяти часов достаточно?

А вот сейчас ты просто насмехаешься надо мной. — Вполне. — Она проигнорировала тот факт, что ей понадобится не меньше восьми. — Я не буду тебя тормозить.

Кадра выглядел так, будто сдерживал смех. — Разумеется. — Он сделал пометку на полях свитка.

Она наблюдала за резкими движениями его пера с тяжёлым предчувствием. Лучше покончить с этим сейчас. Он заметит, как только она начнёт писать.

— Вам нужен хороший почерк? — выпалила она.

— Почему?

Взяв клочок пергамента, она окунула перо в чернильницу и, глубоко вздохнув, написала своё имя, остро ощущая, как он следит за дрожью букв, за тем, как некоторые из них сидят чуть выше остальных. Каждый изъян казался увеличенным в разы.

Она положила перо и растопырила пальцы на столе, которые под его пристальным вниманием дрожали ещё сильнее.

— Это… состояние, которое я не могу контролировать, — неохотно призналась она. — Я знаю, что судебные решения должны быть разборчивыми. Если это неприемлемо, я научусь писать лучше.

Он обогнул стол и протянул руку, нарушая напряжённое пространство между ними. После секундного колебания она отдала ему пергамент.

— Я не вижу проблемы. — Его изучающий взгляд переместился с букв на неё. — Твой почерк тебе под стать.

Волна гордости, которая по-глупому захлестнула её при первой части его слов, мгновенно схлынула.

— Потому что он неровный и небрежный? — Это прозвучало мрачнее, чем она хотела, и лицо Кадры стало задумчивым. Он перевернул клочок бумаги, обнаружив тёмные проколы на обороте, где она слишком сильно надавила пером, пытаясь удержать руку. Смутившись, она поморщилась, но он не выглядел удивлённым.

— Я вижу лишь решимость. — Его голос был низким рокотом, явно рассчитанным на то, чтобы дезориентировать её, ведь каждое слово проникало в кровь, подобно крепкому вину.